Дайте шанс «Войне и миру»: Лев Толстой о том, как жить сейчас - Эндрю Д. Кауфман

на ситуацию в более широкой перспективе, можно спросить: что, если бы Пьер не родился в эпоху, когда некий страдающий манией величия француз решил вторгнуться в его страну? Или, например, герой достиг бы совершеннолетия лишь 10 лет спустя, когда уже кончилась бы Отечественная война, раздиравшая его родину? Разве не мог бы он тогда стать просто толстым помещиком? Человеком, интересующимся делами страны настолько, насколько можно удовлетворить этот интерес посредством ежеквартального чтения номеров журнала «Библиотека для чтения»? Эти предположения могли бы показаться смешными, но Толстой напоминает, что именно такого рода совершенно непредсказуемые обстоятельства влияют на нас глубоким, неожиданным образом и, соответственно, определяют нашу жизнь. На самом деле именно эту истину понимает Пьер, когда думает о том, что его вот-вот казнят:

Кто же это, наконец, казнил, убивал, лишал жизни его – Пьера со всеми его воспоминаниями, стремлениями, надеждами, мыслями? Кто делал это? И Пьер чувствовал, что это был никто.

Это был порядок, склад обстоятельств.

Порядок какой-то убивал его – Пьера, лишал его жизни, всего, уничтожал его[228].

Этот «порядок», «склад обстоятельств» – разумеется, хорошо смазанная французская машина для убийства, но также, на более глубоком уровне, сочетание сил и обстоятельств, приведших Пьера туда, где он оказался.

Как же жить в мире столь жестоких перемен? Что ж, мы идем вперед, как и должны, и выбираем лучшее из возможного. Мы ходим к психологам и глотаем таблетки в надежде, что все изменится, стоит лишь перестать видеть все в таком мрачном свете. Часто психологи и таблетки помогают, но нередко оказываются и бесполезны. Что тогда делать? Съежиться от страха, спрятаться за розовым фасадом или просто сдаться? Ни то, ни другое, ни третье, говорит Толстой.

Как только мы признаем, что не являемся хозяевами своей судьбы, что трудности и страдания – необходимая часть нашей жизни, мы должны будем сосредоточиться на том, что можем изменить: на том, как реагируем на происходящее в данный момент, как относимся к окружающим, несем ли свой крест с благодарностью или со страхом… Говорят, что Достоевский как-то признался, что боится лишь одного: оказаться недостойным мучений, выпавших на его долю{130}. Толстой создал незабываемый образ человека, который, несмотря ни на что, оказывается абсолютно достоин своих страданий.

Эта его мудрость не требует от нас следования каким-то сверхчеловеческим принципам и соблюдения сверхвысоких стандартов. Толстой не рекомендует пытаться убеждать себя в том, что грозящие гибелью речные пороги, которые мы преодолеваем на своем пути, – всего лишь каменистые преграды между участками спокойного течения. Трагедия рядом, настаивает Толстой, страдания неизбежны, и пределы нашей власти достаточно реальны, а причины страданий вовсе не связаны с недостаточно позитивным отношением к ним, вопреки мнению Ронды Берн[229], автора книги «Тайна». Уверенность Берн в том, что «все можно сделать, стоит только захотеть», очень вдохновляет, она соответствует менталитету XXI века и удобна для пользователя, но, хм… так наивна! Да разве поможет она нам, когда наш мир начнет разваливаться на куски?

Представьте себе, например, что Платон Каратаев, который, чтобы утешить Пьера, не просто молча протягивает ему картофелину, но обращается к нему с пламенным призывом проявить активность, какие мы часто слышим сегодня: «Просто сделай это, Пьер!» Можно представить, как далеко «это» завело бы Пьера. Честно говоря, сделать он действительно ничего не может. У него даже нет обуви, которую он мог бы надеть на разбитые и стертые в кровь ноги, а тем более удобных, облегчающих ходьбу ортопедических стелек. Нет, настоящая тайна выживания, как помогает нам увидеть Толстой, заключается в том, чтобы научиться отважно жить в мире, где существуют реальная неопределенность, реальные трудности и реальные страдания.

Если бы необходимыми условиями удовлетворения жизнью были внешняя свобода и удача, Платон Каратаев и Пьер Безухов являлись бы совершеннейшими неудачниками. И не только они; жизнь почти всех персонажей романа – да и большинства когда-либо живших русских – являла бы довольно печальную картину. И все же Пьер счастлив в плену – точно так же, как многие русские, которых я знаю, демонстрируют почти сверхъестественную способность радоваться, несмотря на полную трагических событий историю. Человек, выросший в России, я полагаю, учится не возлагать больших надежд на достижение идеалов свободы и справедливости, а также на исполнение всех своих желаний.

Большинство россиян, достигнув совершеннолетия, питают мало иллюзий относительно возможности избежать несправедливостей жизни. Они прекрасно знают, что Сталин уничтожил примерно 25 миллионов граждан своей страны. В советское время поэтов за их стихи регулярно сажали в тюрьму и даже расстреливали. В какой еще стране, спросил меня один мой русский друг, до сих пор могут отправить в отделение полиции лишь за то, что ты не предъявил паспорт, когда тебя по неизвестной причине остановили на улице? Тем не менее, несмотря на столь широкое распространение разного рода несправедливостей, лучшие из россиян, которых я знаю, демонстрируют потрясающую силу духа и стремление во что бы то ни стало жить достойно. Пьер Безухов и Платон Каратаев – воплощение этой черты русских.

Конечно, не все россияне достойны восхищения. В конце 1980-х меня попытался облапошить московский таксист, но обнаружил, что я не настолько невежествен в вопросах оплаты проезда в российском такси. Возможно, незадачливого мошенника ввели в заблуждение рубашка поло марки Ralph Lauren и рюкзак марки JanSport. Когда я на беглом русском рассеял его заблуждение, он решил, что должен как-то объяснить свой поступок, и сделал это, рассказав, как тяжело было кормить семью и одевать детей в трудные годы горбачевской перестройки. Кто я был такой – книжный, гладко выбритый 20-летний студент Амхерстского колледжа, изучавший русский язык, – чтобы читать этому человеку нотации о морали? Однако я попытался (безуспешно, конечно), и, хоть мне теперь немного неловко за демонстрацию наивности, смешанной с высокомерием, я все еще верю, что, возможно, сделал это не напрасно. В конце концов, на трудности можно реагировать по-разному. За прошедшие годы я встречал сотни русских таксистов, оказавшихся в затруднительном положении, и они вовсе не пытались меня обманывать.

Мы, люди, создания испорченные, и это особенно ярко проявляется в том, как мы реагируем на трудности. Но в трудные времена ярче всего проявляется и способность преодолевать самые темные стороны человеческой природы. Впрочем, даже Пьер Безухов сомневается в истинности своей новообретенной мудрости.

Моих студентов-старшекурсников особенно возмущает эпизод, когда Пьер, понимая, что слабого и больного Платона Каратаева сейчас казнят, «сделал так, как будто не видал его взгляда, и поспешно отошел»[230].

«Как он