Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

превращать архитектурное сокровище в медресе или богадельню. Изгнанные послушники отправились в медресе Садра, что находится рядом с базаром; уж там-то нет никаких изразцов, отвлекающих от богословия. Оно и к лучшему: здесь без талибов легче дышится. Как гласит известная пословица, что нам не во вред, то всегда во благо.* * *

Уже вечерело, когда я решил посетить мост Хаджу. Там, где вдоль реки Зайендеруд проложена тропинка под сенью ивы и осокори, слышалось чье-то пение, сопровождаемое лягушачьим кваканьем. На другом берегу виднелась Казерунская текстильная фабрика, вся черная от копоти, как будто облаченная в траур по своему владельцу. Этот мост построен по принципу караван-сарая: с обеих сторон тянутся арки в три яруса, и река, протекая под ними, делится чуть ли не на восемнадцать рукавов. Под каждой аркой – каменный порог и деревянная дверца, с помощью которой течение можно перекрыть, обеспечивая таким образом высокий уровень воды для катания на лодках. Рассказывают, будто эту своеобразную плотину соорудили по приказу Зиллэ-Султана, большого любителя лодочных прогулок и фейерверков. Скорее всего, это россказни, а соорудили ее в сельскохозяйственных целях: для удобства орошения в периоды мелководья. Как известно, еще шах Тахмасиб[137] мечтал перенаправить русло Каруна, самой полноводной из иранских рек, в сторону Исфахана. Если б этот замысел можно было осуществить в наши дни, вместе с водами Каруна в Исфахан вернулись бы и богатство, и слава, что знал он при Сефевидах. С арочных перекрытий моста видна прекрасная панорама города и его окрестностей, а сразу за мостом находится знаменитая «рисовая гробница». Среди исфаханцев бытует поверье: у тех, кто придет к этой гробнице среди ночи и станет до самого рассвета читать фатиху[138] по усопшему, будет вдосталь риса.

4

Утром Тасуа[139] я отправился в мечеть Джами. Все лавки были закрыты; на узких улочках, ведущих к Кейсарие-базару, – ни души. На базарных воротах я увидел великолепную изразцовую мозаику с изображением двух всадников, стреляющих друг в друга из лука, а над ней – пылинки, пляшущие в конусе солнечного света, что сочится сквозь отверстие в потолке. Ахунд в безразмерном одеянии, покрывающем все его тело и голову, бубнил свой салават[140] и шаркал тапочками. Многие из ларьков Кейсарие были выложены той же розовой плиткой, которую можно увидеть по всему Исфахану в обломках старых мечетей. Но мое внимание привлекло другое: сцена из Шахнаме у входа в хаммам. Это в Исфахане тоже повсеместно. На дверях любого хаммама вы обязательно увидите изображения Рустама, Афрасиаба, Ширин и Фархада[141]. Я долго искал объяснение этой странной традиции. Наконец кто-то из местных вызвался растолковать: дескать, хаммам – место, которое посещают все жители города, и, уж если нести просвещение в массы, лучшего способа не найти. По утрам, перед тем как помыться, люди смотрят на эти изображения, вспоминают классику и испытывают прилив патриотизма. Таким образом, банная роспись выполняет ту же функцию, что декламация «Шахнаме» в кофейнях. Допустим, это так. Но тогда почему просветительское искусство на дверях хаммама соседствует с полупристойными картинками вроде той, на которой банщик протягивает полотенце голому клиенту, дрожащему под холодным душем?

Мечеть Джами расположилась в конце базара, в самом старом квартале города. Попасть внутрь можно через одну из боковых дверей, а главного портала, выложенного изразцами, здесь нет вовсе – вероятно, из-за непрерывного потока посетителей: искусство облицовки требует тишины и покоя, которых у здешних ремесленников не было и нет. Впрочем, у нас, если захотят не пускать народ, всегда найдут способ это сделать, хотя бы с помощью простого деревянного заслона. Лет этой мечети куда больше, чем всем остальным: без малого двенадцать веков. Изначально она была зороастрийским капищем, храмом огня. Огонь же и пожирал здание раз за разом, и всякий раз его отстраивали заново. Одна из арок была спроектирована великим Низамом аль-Мульком[142], решившим использовать для орнамента художественные стили всех предыдущих эпох. К сожалению, от этой коллекции прикладных искусств почти ничего не осталось. То немногое, что сохранилось, – фрагменты лепнины, резного кирпича, глазурованной керамики, монабаткари и хотамкари[143], – поистине шедеврально.

Шпиль минарета наполовину обломан, стены и арки айванов потрескались, плитка поосыпалась. Нижняя часть стены шабестана выполнена в мраморе, а потолок украшен прекрасной лепниной со сложной символикой. Глаз просто не в силах различить все детали филигранной отделки, все хитросплетения миниатюр. Но главное здесь даже не роспись, а сама резьба по дереву, искусство минакари и хотамкари, доведенное до совершенства, как и мукарнаскари – бесконечное многообразие форм в сотовых сводах. Сколько души и мысли, жизни и времени, воли и труда, вкуса и цвета было вложено в эти драгоценные постройки! Но именно эти шедевры искусства предоставили возможность для трудоустройства мулл, пошлейших из всех людей, которые в конечном счете и привели все, что мы видим, в упадок. Мечеть Джами – важнейший музей искусства, и, будучи музеем, она должна служить пристанищем для молодых художников, жаждущих учиться у мастеров, а не для клерикалов, что под сурдинку срывают балки с резных дверей на растопку печей, коптят сотовые своды черным дымом от своих масляных светильников, варят зловонные похлебки под сенью бесценных арок и воруют изразцы, чтобы потом продавать их на базаре.

В коридоре мечети я столкнулся с кучкой людей под черным флагом, распевающих траурные гимны Ашура. Их было так мало, что их даже сопровождал ажан. Один мальчишка плеснул мне в лицо какой-то жидкостью. Я отпрянул и тут только понял, что это была обычная розовая вода. Говорят, в былые времена этих плакальщиков было куда больше, да и вообще день Ашура в Исфахане выглядел пышнее. Жители окрестных деревень съезжались сюда, чтобы принять участие в маскараде-мистерии Та́зия. Наряжались в традиционные костюмы: злодей Шемр, больной имам Зайнул Абедин, лев… Все помнят, как однажды из пасти льва пошел дым. Зеваки подумали было, что свершается какое-то чудо, но потом догадались, что ничего сверхъестественного тут нет, просто лев у них – заядлый курильщик.

В недрах базарного лабиринта располагается также медресе Харуние Вилаят, одна из построек времен шаха Исмаила I, где хорошо сохранилось искусство той эпохи. Над порталом мы видим изразцы с изображением двух павлинов и надпись: «Шах Исмаил Бахадор Хан, 918 год»[144]. Портал ведет в залу, а в зале стоит гроб с останками богатого еврея, чьим именем и названо медресе. Эта усыпальница давно уже стала местом паломничества. Те, кого одолевает неизлечимый недуг или какие-нибудь другие тяготы, приходят сюда, привязывают полоску материи к гробу и молят о чуде. Местный поэт Мокарам, о котором известно, что он