Оливковая ветка - Александр Михайлович Стесин

Давным-давно, в дни своего расцвета, Атешкаде занимал особое место в сердцах исфаханцев. Это место поклонения не обнесено забором и, в отличие от мечети или церкви, не покрыто сводом. Зороастрийскому святилищу нечего скрывать от посторонних глаз, оно – простое и чистое, как сам огонь, символ красоты, вечно стремящийся к небесам и озаряющий ночь для всех страждущих, утешающий их своим уютным потрескиванием, безотказно врачующий их душевные раны.

Измученные жарой, мы сели отдохнуть под раскидистым деревом у ручья. Неподалеку какой-то крестьянин в окладистой бороде с проседью, облаченный в голубую хлопчатую аба, возделывал свою делянку. Увидев нас, он прервал работу, подошел к нам и опустился на корточки. Мой друг указал на гору перед нами и спросил, что это там алеет посреди склона. Крестьянин ответил: «Это чешме-манзар, волшебный цветок. Если о него потрется овца, она обязательно разжиреет. А если потереть его о ствол фруктового дерева, это дерево принесет много сладких плодов. А еще там есть колодец с невероятно вкусной водой…» Я вспомнил старые книги с рецептами разных снадобий – там всему, что ни возьми, приписывались тысячи чудодейственных свойств. По-видимому, в основе такого мировоззрения лежит непоколебимая вера в благие намерения Творца и в то, что на свете нет ничего бесполезного. На вопрос о пляшущих минаретах крестьянин ответил: «Во времена жандармерии один чиновник надругался над могилой в Монар Джанбан, и подстрелил стерха, пролетавшего в небе над мавзолеем. И в тот же миг его брюхо разорвалось на тысячу кусков». А про Атешкаде он сказал так: «Когда-то на месте Исфахана было море. И в один прекрасный день из моря выросла гора. Тогда пришли люди и построили на этой горе Хашт-дари. А кирпичи и глину они поднимали с помощью коз». Я спросил, были ли эти козы водоплавающими и почему именно козы, а не более крупный тягловый скот. Он только пожал плечами: «Так рассказывают». И, сменив тему, принялся жаловаться на цену рафинада, на то, как тяжело оформить какие-то там документы, и на заморозки, испортившие весь его урожай. Рядом с нами паслась пятнистая корова с белым лбом. Крестьянин сказал: «У этой коровы, как сдох ее теленок, сразу пропало молоко. Но мы взяли шкуру теленка, набили соломой и стали подносить ей это чучело каждый вечер. И что бы вы думали? Молоко снова появилось. Теперь она как увидит чучело, дает молоко, а у самой в глазах слезы». Малокровная и сердитая кормилица с обвислым выменем потыкалась своей мягкой мордой в траву и, точно поняв, что о ней говорят, побрела прочь. Подойдя к ручью, она стала рассеянно нюхать болотную мяту. Вероятно, внутри ее большой головы, под белым лбом, жила грустная память о мертвом дитяти. Простодушная и потерянная, она была как любая мать, чье доброе сердце знает лишь любовь к своим чадам.

Я спрашивал себя, как понимать все эти байки, которыми сыпал крестьянин. Был ли он профессиональным сказителем или просто носителем народной культуры, чей расцвет был подобен огню в зороастрийском храме Атешкаде? Как велик и загадочен наш древний Иран! Все эти истории, что держит в голове наш крестьянин, достались ему от далеких предков. Вряд ли французский или американский фермер смог бы похвастаться таким же запасом историй, поверий и унаследованных мыслей.

Распрощавшись с крестьянином, мы отправились искать место, где можно перекусить. Барни никак не хотел вылезать из воды. Слишком уж нравилось ему плескаться в ручье, смывая с себя всю усталость пыльной дороги. Когда мы добрались до околотка, гид из Монар Джанбана отвел нас в сад, где паслась тучная овца. Увидев Барни, она тотчас пошла за ним по пятам, так что нам пришлось спрятаться от преследовательницы на веранде. Нам принесли прекрасную закуску: хлеб, сыр, зелень, простоквашу и целую тарелку вишни. Барни проглотил две или три ягоды вместе с косточками, но затем смекнул, что к чему, и, следуя нашему примеру, стал выплевывать косточки.

Мы решили вернуться в город окольными путями, чтобы по дороге еще немного полюбоваться видами. Перед нами простирались поля, водоемы, зеленые участки, где крестьяне мотыжили землю. В воздухе пахло олеандром. Там, где тропинка кончалась, мы с трудом продирались сквозь заросли. В какой-то момент нам захотелось ополоснуться в речке, и тут мы снова чуть не потеряли Барни – так же как утром, когда у ворот Насрабада местные встретили нас с лопатами наперевес. На сей раз опасность исходила от двух деревенских мальчуганов и их отца, которого они попросили помочь им убить «шакала». Складывалось впечатление, что здесь никто и никогда раньше не видел собаку такой породы. Куда бы мы ни заглядывали, везде бедный Барни оказывался в центре внимания, причем не только у людей. В саду, где мы остановились, чтобы нарвать вишен, весь домашний скот от барана до ослицы сбежался поглазеть на нашего питомца. Если бы с животных можно было взимать плату за представление, мы бы неплохо подзаработали.

По пути мой друг показал мне рощу Хабиб, популярное место для отдыха. Посреди рощи стоял двухэтажный особняк. Мне подумалось, что он построен специально для двоих влюбленных. Мой друг сказал: «В этом доме раньше жила супружеская пара, но в один прекрасный день жена бросила мужа, влюбившись в их кучера. Муж ползал перед ней на коленях, умоляя вернуться, но все без толку. В конце концов он потерял рассудок и теперь сидит в исфаханском сумасшедшем доме». Мне захотелось посетить этот сумасшедший дом, чтобы посмотреть на человека, который лишился рассудка от любви к своей неверной жене. Но мой друг отказался открыть мне даже имя этого человека, объяснив, что тот из довольно известной и влиятельной семьи.

Когда мы вернулись на Чахарбаг, солнце уже закатилось. Перед зданием Чахарбаг-медресе толпились плакальщики, кричавшие «Йа Хуссейн». Дома у моего друга мы сели в айване, залитом лунным светом. Барни улегся у наших ног и немедленно уснул. За этот день он успел четыре раза взбежать по склону Атешга, объесться вишней, пожевать гальку, поноситься взад-вперед по болоту, демонстрируя нам свою ловкость и проворство. Неудивительно, что он так утомился.

Я поставил пластинку с записью гавайской гитары, и ночной воздух наполнился мягким чередованием высоких и низких нот. Впереди виднелся таинственный абрис горы Атешга, отретушированный лунным светом. Под воздействием этой музыки мое воображение рисовало картины лучших дней, когда зороастрийский маг в длинном белом платье шептал слова Ясны над священным огнем, а за его спиной дети хором