Модернизм. Соблазн ереси: от Бодлера до Беккета и далее - Питер Гэй

1922 году, когда Вулф обнаружила в себе истинного писателя, она открыла также Марселя Пруста — и воспылала к нему неожиданным для нее энтузиазмом. Это был также год его смерти; к тому времени увидели свет пять первых книг его opus magnum; остальные будут опубликованы в течение следующих пяти лет, но высочайший статус Пруста среди модернистов был уже неоспорим. «Пруст так будоражит мою жажду самовыражения, что я с трудом могу построить фразу, — признавалась Вулф другу, художественному критику Роджеру Фраю. — О, если б я умела так писать! Я плáчу. В эти удивительные моменты внутренней вибрации, насыщения, возбуждения всех чувств — в этом есть даже что-то сексуальное, — мне кажется, что я тоже смогу так написать, и я хватаюсь за перо, но так не пишу даже близко» (141). Никто из современных писателей не будил в ней столь сильных эротических ощущений: известно, что секс в реальной жизни не привлекал ее так, как секс в литературе, но перед лицом французского мастера она почувствовала, что теряет самоконтроль.

Марсель Пруст. 1905 Фотография сделана в доме композитора Рейнальдо Ана, одного из любовников Пруста времен его юности.

* * *

Так же как и Вулф, Пруст жил, чтобы писать. Он родился в 1871 году в Париже, в обеспеченной семье; отец его был известным врачом, безмерно любимая мать принадлежала к процветающему еврейскому клану. Повзрослев, будущий писатель потратил несколько лет на то, чтобы обрести смысл жизни, однако, даже будучи юным дилетантом и вращаясь в высшем свете, от которого он впоследствии решительно отмежевался, он подсознательно готовился к реализации своего призвания. Эволюции рассказчика и романиста далеко не идентичны, но в конечном итоге они странным образом сближаются.

Вне всяких сомнений, Пруст был гением, но самым удивительным его качеством было усердие. На третьем десятке, накапливая социальный капитал, который в следующие десятилетия он спустит на создание своего шедевра, Пруст жадно читал и пылко, хотя и ненадолго, приобщился к субъективистской эстетике Джона Рёскина, считавшего искусство (включая архитектуру) зеркалом общества, в частности — его морали. В таком ключе Пруст писал первые очерки, рассказы, длинный неоконченный роман (ничто из этого не было напечатано при его жизни). Его любовный опыт в виде тайных гомосексуальных связей (ставших менее тайными после смерти матери в 1906 году) послужил ему незаменимым литературным сырьем. Так сформировался модернистский стиль, впоследствии воплотившийся в его эпопее. Ее заглавие — «В поисках утраченного времени» — определило доминанту цикла: жизнь есть поиски утраченного нами прошлого. Мы возвращаем его, вспоминая, но вспоминаем не потому, что хотим этого, а потому, что некий конкретный опыт, сверкнувший, словно вспышка в мозгу, заставляет нас это сделать. Пруст-рассказчик переживает вспышки воспоминаний, ощущая под ногами неровные плиты двора, крахмальную салфетку возле губ и более всего — вкус печенья, размоченного в чае.

Его шедевр изобилует разрозненными эпизодами оживления памяти, но есть в нем и генеральный план. Рассказчик шествует по жизни, вращаясь в высшем свете, испытывает сомнительные удовольствия любви, заводит знакомства среди художников, путешествует по чарующим уголкам вроде Венеции, оттачивает ум и вкус и всё время стоит на пороге литературной карьеры, однако годы идут, а о славе что-то не слышно. Завершающий том «Обретенное время» подводит итог долгой жизни, отмеченной юмором, блестящими экскурсами в становление и разрушение умов, актами эротического вуайеризма, ошеломляющим открытием преобладавшего в светских кругах гомосексуализма, а также массой бессмыслиц и разочарований. Проведя несколько лет в санатории, он возвращается в Париж и попадает в изысканное общество седовласых мужчин и женщин — его старых друзей и знакомых, ныне столь же одряхлевших, как и он сам.

Но Марсель находит свое призвание: он напишет портрет своего мира, изобразив себя художником в старости, путешествующим сквозь Время. Никому на роду не написано стать этим редким существом, которое врастает в себя в силу некоего внутреннего побуждения, как бы поздно ни было. Рассказчик среди избранных, он напишет великий роман — тот самый, который читатель только что прочел. Он усвоил свой жизненный урок: цена, которую обязан заплатить искатель утраченной истины, высока — даже непомерна, — но справедлива. Лишь искусство способно навести мосты через перебои чувства. «Настоящая жизнь, в конце концов открытая и проясненная, следовательно, единственно реально прожитая жизнь — это литература» (142). Лишь искусство способно восстановить разрушения, оставленные равнодушным, безжалостным временем. Скрытая преемственность модернистской прозы по отношению к романтическому культу искусства в такие моменты становится очевидной.

Здесь, пожалуй, стоит вспомнить, что и Вирджиния Вулф в романе «На маяк» отдала дань этому культу, завершив долго откладываемый замысел. Весьма симптоматично, что незавершенный замысел в конце концов и оказывается произведением искусства. В начале романа действие разворачивается в летнем доме Рэмзи на Гебридских островах; затем следует вторая часть — «Проходит время»: короткий и словно бы нечаянный переход к третьей части, отодвинутой на десять лет, но описанные в ней события происходят в том же доме Рэмзи. Сюда съезжаются те из гостей, кто выстоял в это время и пережил Великую войну. Особенно заметно отсутствие миссис Рэмзи, которая, как нам сообщают мимоходом, внезапно скончалась. Зато присутствует друг семьи, художница Лили Бриско, так и не закончившая картину, над которой работала десять лет назад; она отважно садится за мольберт и решает проблему: она находит тот единственно верный мазок, что до сих пор ей никак не давался. «И вдруг, вся собравшись, будто сейчас вот, на секунду, впервые — увидела, — она провела по самому центру уверенную черту. Кончено; дело сделано. Да, подумала она, кладя кисть в совершенном изнеможенье, — так мне всё это явилось». В разных масштабах, но одинаково убедительно Пруст и Вулф становятся партнерами на литературной арене.

Об этом свидетельствует и более амбициозная сцена, также с участием Лили Бриско. У Пруста в романе «Содом и Гоморра», первая часть которого была опубликована перед самой смертью автора, есть короткий пассаж, озаглавленный «Перебои чувства». Так он вначале думал озаглавить весь шедевр. Причем вполне мог бы, поскольку выражение это подводит краткий итог его самым отчаянным и неотвязным мыслям по поводу превратностей человеческого существования: сердце подводит нас, когда его мудрость и выносливость более всего нам нужны. Жизнь многообразна, это так, но прежде всего она складывается из целой череды ошибок и несоответствий, из чувств, не согласованных с действительностью, из опыта, не отраженного в чувствах. Мы неправильно толкуем опыт; все неправильно толкуют опыт. В начале «Перебоев» Пруст (не слишком-то живо) представляет нам разговорчивого иностранца — директора отеля, который усердно коверкает каждую