Модернизм. Соблазн ереси: от Бодлера до Беккета и далее - Питер Гэй

к эмансипации; в конце предыдущего года он наткнулся на полемический труд Артура Саймонса «Символистское движение в литературе», опубликованный десять лет назад, и почерпнул из него незабываемые уроки. В трактате Саймонса было немало страниц, посвященных французским поэтам-модернистам — Верлену, Рембо, Малларме. Они писали стихи на темы, которые было бессмысленно искать у их американских или английских собратьев: опыты стихов в прозе, попытки создать идеальный мир, невиданная дотоле откровенность в интимных сюжетах, порочная любовная лирика, идеи, реализуемые в чувствах, — короче, нестандартные пути исследования внутреннего мира поэта, овладения субъективностью, которая, как я уже не раз отмечал, была неотъемлемой составляющей модернизма. Само собой разумеется, новизна этой поэзии была потрясающей. А главное, благодаря Саймонсу Элиот познакомился с поэтическим творчеством малоизвестного символиста Жюля Лафорга, в чьей чувственной дерзости и едком уме он с изумлением узрел возможную версию самого себя — каким он стремился стать.

Лафорг умер от чахотки в 1887 году — ему было всего двадцать семь лет, но он оставил после себя впечатляющее, хотя и не слишком обширное наследие. Женщины в его поэзии были подобны «Олимпии» Мане — не недосягаемые божества, не легендарные героини, а реальные парижанки с решительным подбородком, вызывающей фигурой и непокорным взглядом. Мы можем искренне восхищаться женщиной из прошлого, скажем, Дианой-охотницей, — писал Лафорг, — «но истинную страсть может нам внушить фабричная девчонка или юная светская дама», которая «одна заставит нас рыдать и перевернет нам всё нутро» (154). Он стремился к подлинному опыту, используя как старую, так и новую технику, придумывая острые неологизмы, блестяще манипулируя свободным стихом, вкладывая нечестивые речи в уста Иисуса и Девы Марии, объясняясь в любви ночным бабочкам, насмешливо взирая на жизнь и едва скрывая жажду смерти. «Не страшен мне церковный апокалипсис, / Я канцлер, мой верховный жрец — анализ» (155), — писал он в одном из последних стихотворений. Эти строки будто умоляли перелить в бессмертную поэзию воинственный пессимизм двух немецких философов, Артура Шопенгауэра и Эдуарда фон Гартмана, чьим учеником считал себя Лафорг.

Он сознавал, что его идеи могут показаться противоречивыми. «Да, жизнь груба, — писал он сестре в 1883 году, — но клянусь Богом, когда речь идет о поэзии, давайте говорить обо всем, обо всем (и прежде всего о грязи жизни, что звучит в наших стихах насмешливой печалью), но говорить утонченным образом» (156). Как раз на эту, неведомую англоязычной поэзии, «насмешливую печаль» Лафорга, на счастливое сожительство жаргона и философии, прямоты и утонченности с таким воодушевлением откликнулся Элиот. Вот строфа Лафорга из прекрасного позднего стихотворения «Приближение зимы»:

Ну, что поделаешь — такое время года!

Луна смешна себе самой, —

Пусть серых дней чулок распустит непогода,

Ах, как бы я хотел, чтоб каждою зимой,

Всё громче год от года

В привычный этот хор вливался голос мой! (157)

Пронзительно и смело — этой модели и решил следовать Элиот.

Он не делал тайны из этого заимствования. Начальная строфа «Галантной беседы» («Conversation Galante» — отметим французское заглавие) из первого поэтического сборника, носящего имя выдуманного им лирического героя Дж. Альфреда Пруфрока, звучит так:

Я начал: «О сентиментальный месяц!

А может быть, хотя навряд,

Подвешенный на небосвод

При помощи системы лестниц

Фонарь для путников в тоске».

Она в ответ: «Тоска, но с кем?» (158)

Поэт явно отдает дань Лафоргу, его недовольство природой и миром людей также выражено «утонченным образом», послужившим Элиоту моделью. Обретя собственный голос, Элиот распространит свою сатиру шире, чем Лафорг, и впоследствии, обретя уверенность в себе, забросит подражание. Его главные мишени: благородная бостонская традиция (его собственная); его тетка Хелен, старая дева; кузины Нэнси и Харриет, преданные читательницы буржуазного светоча Boston Evening Transcript (от которого он с презрением отстранился). Еще одна мишень — ее в более поздние годы, после двенадцатилетнего господства нацистов в Центральной Европе, поклонникам Элиота было трудно не то что оправдать, а просто объяснить, — евреи (или некоторые евреи):

Вот вид с моста

Риальто: крысы под опорой.

Еврей — под человечеством.

Но при деньгах на гондольера (159).

Притом что по-английски национальности пишутся с большой буквы, Элиот — как в юности, так и в старости — намеренно писал слово «еврей» с маленькой[52]. В мире он находил достаточно поводов для презрения и не ограничивался одними евреями.

* * *

«Бесплодная земля» дала возможность Элиоту разработать недавно освоенную им технику, а также углубить подспудно растущую отстраненность от пошлости своего времени, которая приобрела невероятный размах. Известно, что ранние наброски поэмы Элиот показывал Паунду и что его близкий друг, неизменный импресарио, поэт, изгой, переводчик и фашист, коренным образом их отредактировал, беспощадно сократив рукопись «Бесплодной земли» и убедив Элиота прислушаться к своим советам (которым тот по большей части последовал). Но у Элиота был чувствительный слух и дар находить нужное слово, которое останется в памяти читателя. «Бесплодная земля» — это настоящая антология лингвистических изысков. Поэт в ней играет с верлибром и рифмованным стихом, длинными и короткими строчками, выговором работницы и образованного джентльмена, пассажами на французском, немецком, итальянском языках или на простонародном английском, не говоря уже о цитатах и парафразах из разных источников, включая отца модернистов — обожаемого Элиотом Бодлера. «Hypocrite lecteur! — повторяет за ним Элиот, — mon semblable — mon frère!»[53]

Но даже тому, кто оценил риторику «Бесплодной земли», трудно было понять принцип, который должен был, по идее, связывать пять ее глав. Поэма пестрит призрачными, леденящими, мрачными и запоминающимися строками: «Я покажу тебе ужас в пригоршне праха»[54]и «Обрывками этими я укрепил свои камни», не говоря уже о начальной строке «Апрель беспощадный месяц». Поэма населена неопознаваемыми ораторами, испещрена эзотерическими аллюзиями, ориентализмами (последнее, трижды повторенное слово Shantih, — поясняет автор в сноске, — это санскритский рефрен из «Упанишад») и, как уже было сказано, строками на немецком и французском. Некоторые кажущиеся бессмысленными вставки, вроде «ПРОШУ ЗАКАНЧИВАТЬ: ПОРА», лишь усугубляли читательскую растерянность. Для многих поэма была настоящим модернистским кошмаром.

В основном рецензенты, пожимая плечами, прятались за оговоркой: они, мол, ничего не поняли. Но некоторые сочли свою озадаченность поводом для похвал. Так, романист и поэт Конрад Эйкен, — будучи давним другом Элиота, он тем не менее сохранял независимость оценок, — утверждал, что «успех поэме обеспечила ее непоследовательность, а не четкий план; ее двусмысленности, а не объяснения» (160). Весьма изобретательное толкование и нетипичный анализ.

Горстка критиков поместила отрывки «Бесплодной земли» в более широкую перспективу. Популярный американский рецензент Бёртон Раско назвал поэму блестящим (и достаточно последовательным) приговором современной культуре: «Она дала голос вселенскому отчаянию