Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

уже в обличье неореализма), либерализм (иногда называемый политическим идеализмом), марксизм и конструктивизм. Выбор одного из них означает признание за тем или иным фактором ведущей роли в определении мировой политики. Так, реалисты делают упор на военную и экономическую мощь, рассматривают государства как основные единицы международного взаимодействия; неореалисты подчеркивают при этом важную роль системы международных отношений, установленных тем или иным балансом сил после мировых войн. Либералы считают важными международные организации и режимы, такие как режим нераспространения ядерного оружия, и отслеживают распространение демократических порядков на новые страны. Марксисты особое внимание уделяют неравноправию, переносу классовых отношений в область международной политики. Конструктивисты же исследуют внешнюю политику как одну из важнейших функций борьбы за идентичность внутри политического сообщества. В основу этой книги положен анализ истории американской политики с точки зрения именно конструктивизма — наименее известного в России подхода. Рассмотрим его чуть подробнее.

Социальный конструктивизм может привнести новый смысл в изучение международных отношений и политики в целом. Назову только несколько имен авторов, оказавших влияние на его развитие. Пионером этого подхода к изучению международных отношений стал американский историк Дэвид Кэмпбелл, в своей монографии 1998 года поставивший ряд вопросов, перевернувших классический подход к пониманию внешней политики. В его интерпретации внешняя политика США в послевоенные годы являлась не ответом стабильного общества на анархию внешнего мира, а скорее средством, с помощью которого США воспроизводили сами себя. Вызовы господствующему дома порядку сдерживаются путем их представления через внешние угрозы: мировой коммунизм, СССР, Северный Вьетнам, терроризм, Ирак, — которые воспринимаются как противоположность идеям свободы, демократии, частного предпринимательства, семейным ценностям. Американская революция и холодная война описываются Кэмпбеллом как процессы производства и воспроизводства американской идентичности через практики внешней политики, а не как кризисы, вызванные внешними причинами[242].

Заметное влияние на развитие конструктивистского подхода оказала монография Александра Вендта, который обосновал, что концепции международных отношений на самом деле являются их частью. Например, «новое мышление» М. С. Горбачева радикально переопределило мировую политику и создало условия для завершения холодной войны, которая в принятых на то время концепциях казалась нескончаемой[243].

Еще один теоретик конструктивизма, Тед Хопф, показал, что интересы, которыми государства руководствуются в своих действиях на международной арене, являются результатом борьбы за идентичность, в которой участвуют различные группы внутри каждой нации, так что внутренняя политика и культурные войны влияют на мировую политику[244].

Другой американский историк, Уолтер Хиксон, проанализировал внешнюю политику США с позиции конструктивистской методологии. Он исходил из того, что «внешняя политика играет чрезвычайно важную роль в процессе создания, утверждения и укрепления концепций национальной идентичности». В контексте внешней политики именно миф об Америке всегда определял консенсус по поводу мировых дел. В свою очередь мобилизация для внешнеполитических целей позволяет добиться большей унификации внутри страны. Внешние кампании против враждебных Других служили для подавления движений за реформы в политике, способствовали маргинализации прогрессистов и пацифистов, которые могли бы поколебать культурную гегемонию мифа об Америке. «Война, как ничто другое, выковывает эмоциональное чувство единения, лояльности и патриотизма, укрепляющее идентичность американского мифа»[245]. У. Хиксон, в отличие от ряда авторов, работающих в сходной методологии, сделал упор не на внешнеполитическое, а на внутриполитическое свойство американского мифа. Ему интереснее не то, какие образы Других создавались в США, а то, насколько они были связаны с внутренними задачами, решавшимися политическими элитами.

Прямое влияние на взгляды, развиваемые в этой книге, оказала классическая монография Бенедикта Андерсона, где он предложил определять нацию как «воображаемое политическое сообщество», которое «воображается <…> как нечто неизбежно ограниченное, но в то же время суверенное». Андерсон особо отмечал важность границ такого сообщества и подчеркивал, что, «независимо от фактического неравенства и эксплуатации, которые в каждой нации могут существовать, нация всегда понимается как глубокое горизонтальное товарищество». Я попробовал посмотреть под этим углом зрения на развитие американской нации, которая, по словам того же Андерсона, страдала «от такого внутреннего раскола, какой Европе и не снился»[246]. Этот раскол (между поселенцами разных колоний, между ними и индейцами, между белыми и афроамериканцами) возник с самого начала существования Америки и парадоксальным образом создал стимул для большего по сравнению с различными видами европейского национализма политического усилия по поддержанию единства и большей опоры в этом усилии на противопоставление себя внутренним и внешним Другим.

Связь между спорами американцев об идентичности и внешней политикой страны привлекла внимание в период кризиса, вызванного террористической атакой на США и сентября 2001 года. В этот период известный политолог Сэмюэль Хантингтон утверждал, что «идентичность нации определяет ее национальные интересы»[247].

В 2009 году американский историк Дэвид Энгерман опубликовал монографию о развитии советологии в США, в которой показал, каким образом задачи, решавшиеся американским обществом, проецировались на экспертное знание об СССР в эпоху холодной войны. В последние полтора десятилетия все больше ученых пишут о двусторонних российско-американских отношениях с позиций конструктивизма. Назову только монографии Дэвида Фоглесонга, который исследовал отношение к России в США с 1880-х годов как череду ответов на запросы внутриамериканской повестки дня, и Виктории Журавлевой, показавшей, как на рубеже XIX-XX веков Россия стала конституирующим Другим для США[248].

Одна из задач этой книги — продемонстрировать, что современный подход к изучению истории международных отношений, опирающийся на социокультурную методологию, способен предложить новый синтез, восстановив значение всей политической истории. Сама внешняя политика страны оказывается под этим углом зрения частью процесса борьбы за идентификацию, представленной политическим дискурсом внутри страны. Таким образом, исследование внешней политики и международных отношений возвращает нас в этой методологической парадигме к изучению политического, но на новом уровне осмысления этого феномена.

Наука на протяжении XIX – начала XX веков искала скрытые причины событий и действий. Маркс и его последователи находили их в экономических интересах, Фрейд — в бессознательном. Ученые с недоверием слушали политиков и то, какими словами те описывают мир: задачей было вскрыть тайные пружины истории. И только во второй половине XX века лингвистический поворот в социальных науках заставил исследователей повернуться в сторону языка: оказалось, что любые интересы и бессознательные мотивы требуется сначала проговорить, оформить и согласовать с картиной мира, определенной понятиями и концепциями. С этой точки зрения сам марксизм или фрейдизм (а также множество отвергнутых со временем концепций, таких как расовая теория) представляются особыми языками, появление которых позволяло переосмыслить объяснение политики — а значит, саму политику — в новой системе координат.

Издательские данные