Американцы и все остальные: Истоки и смысл внешней политики США - Иван Иванович Курилла

была для разных стран местом, где воплотились в жизнь политические идеи Просвещения, моделью республики, демократии, анархии, социализма, завоевания жизненного пространства, расовой иерархии, экономической эффективности, религиозной и политической свободы, бесконечным источником изобретений. Она воспринималась как надежда и как угроза, как голливудская мечта и как мировой жандарм. Сегодня сами американцы и остальной мир переживают кризис этих моделей. Является ли этот кризис закатом Америки как главной «страны-утопии» современного мира или она еще сможет произвести на свет какие-то образцы социально-политического творчества и использовать свою политическую и культурную гегемонию, чтобы сделать их популярными, покажет история.

Американская модель мультикультурного общества, возможно, является будущим человечества, все более мобильного и мигрирующего по свету, однако непрекращающийся расовый конфликт в США заставляет другие страны осторожно относиться к американскому подходу, а то и прямо заявлять о его ущербности.

Другое представление о содержании кризиса исходит из понимания американской модели как успешного варианта общества, контролирующего государство и защищающего личность от произвола власти. Эта модель была одной из самых привлекательных для народов мира, однако в последние годы новости из США все чаще демонстрируют незащищенность человека от давления групп интересов, которые «отменяют» определенные взгляды и совершают нападки на людей, их высказывающих. В этих описательных рамках общество оказывается достаточно сильным и репрессивным, чтобы воспроизводить произвол по отношению к личности, и этот произвол не сдерживает ни конституция, ни традиция.

В США по-прежнему действует Первая поправка, защищающая свободу слова и вероисповедания, сменяются в результате демократических выборов политики у власти, развиваются высокотехнологичные стартапы. Но Соединенные Штаты как модель для остального человечества потеряли свою безусловную привлекательность. Дело в том, что теперь — в силу связанности мира, глобализации экономики, информационных потоков и культурно-образовательной среды — США предстают перед жителями остального мира не как утопия, а как страна со своими интересами и проблемами. Наряду со свободой слова — «культура отмены», с демократией — расовый конфликт, с правом на восстание — высокая смертность от огнестрельного оружия, вместе с передовой медициной — ее дороговизна.

Да и сами американские элиты сомневаются, что справились с ролью универсальной модели, на что им указывают и в целом лояльные европейские партнеры. В разгар пандемии COVID–19 (и президентства Дональда Трампа) американская газета напечатала слова бывшего премьер-министра Швеции Карла Бильдта:

«Дело не в том, что Соединенных Штатов больше нет, — это далеко не так. Но они отказались от амбиций глобального лидерства и от роли всемирного вдохновителя»[241].

В США 1990-е годы прошли под знаком эйфории от победы в холодной войне и от экономического роста, однако внимательные исследователи отмечали, что уже в это время голосование представителей двух партий в конгрессе все реже бывало солидарным. Политическая система США начала движение к расколу, вырвавшемуся на улицы с избранием президентом Дональда Трампа в 2016 году. С исчезновением внешнего полюса в американском обществе началась радикализация внутреннего противостояния, и в конце концов потребовался «враждебный полюс» вне страны. Американские элиты пытались сконструировать новый полюс из Ирака, некоторое время видели его в глобальном терроре «Аль-Каиды», но ко второй половине прошлого десятилетия Россия вновь вернула себе эту роль — как в результате действий Кремля, так и в силу ее традиционного места в американском дискурсе.

Это значит, что нормализация отношений с США не будет легкой задачей — разве что она наступит в период обострения американских отношений с Китаем (или еще с каким-либо гегемоном завтрашнего дня), когда внутренний запрос американского общества на защиту американских ценностей найдет иного кандидата на роль конституирующего Другого. Однако можно отметить, что, вопреки расхожему мнению, внутренние расколы в США ведут не к ослаблению внешней политики, а к ее активизации (которая призвана погасить внутренние конфликты), поэтому спокойствие американского общества — в интересах России.

Могу ли я ободрить тех, кто привык видеть в Соединенных Штатах Америки образец? Или, напротив, тех, кто ждет их конца? У меня нет ответа.

Роль США как модели для остального человечества близится к концу — не потому, что образец плох, а потому, что лучшее, что в нем содержалось, уже стало универсальным. Но до «заката Америки» еще далеко.

Из моделей, по-прежнему ассоциируемых с Соединенными Штатами, российское общество не рассталось с тремя: образом свободной страны, в которой личность защищена от государственного произвола, моделью успешной высокотехнологичной экономики и примером широких горизонтов, открывающих возможности для реализации талантов человека. Этот набор существенно меньше того, что присутствовал в представлениях россиян на протяжении двух предыдущих веков, но он сохраняется, а значит, сохраняется и влияние «мягкой силы» Соединенных Штатов на Россию. Парадоксальным образом это влияние сойдет на нет тогда, когда российский гражданин почувствует себя гарантированно защищенным от произвола, а российский хай-тек сможет соревноваться с американским. Я не вижу в этом ничего принципиально невозможного.

Послесловие: что читать дальше?

Появление современной исторической науки связывают с именем Леопольда фон Ранке, прославленного историка дипломатии, учившего писать историю так, «как это было на самом деле». Однако в последние полвека не только дипломатическая, но и вся политическая история сдает свои позиции в исторической науке. Политическое не исчезло из жизни общества, но фокус исследовательской оптики историков сместился таким образом, что они почти перестали это политическое замечать.

Лингвистический поворот в гуманитарных науках, микроистория, гендерная история сделали традиционные приемы анализа историками политических процессов устаревшими. В результате в теоретических спорах, которые двигают вперед изучение прошлого, не находится места для истории международных отношений; при всей многочисленности историков-международников она остается маргинальной для исторической науки дисциплиной. Собственно политической науке, однако, редко бывает интересно прошлое, а ее инструментарий все больше опирается на количественные методы исследований.

Международные отношения — область, с которой обычный человек сталкивается чрезвычайно редко и потому не настроен критически осмысливать то, чтоо ней рассказывают политики и телеведущие. Массовые представления о международных отношениях близки к тем, что доминировали сто-двести лет назад (с поправками на угрозу мировых войн, сделанными в XX веке). В этих представлениях геополитика смешивается с борьбой великих держав за сферы влияния, мир опутан паутиной тайных договоров, а дипломаты представляют собой едва ли не масонскую ложу посвященных. Другой распространенный взгляд на международные отношения — морально-этический, видящий в мировой политике извечное противостояние добра и зла.

Современная наука смотрит на международные отношения совсем не так. Изменились исследовательские подходы, и сама внешняя политика претерпела кардинальные перемены. В то же время старые системы координат продолжают свою жизнь в кривых зеркалах пропаганды и на страницах стереотипных школьных учебников.

В изучении международных отношений соревнуются несколько подходов: реализм (сейчас