Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

— Управлял поместьем, — признал он наконец, и в голосе прозвучала нотка, которой я раньше у него не слышал: что-то похожее на неуверенность.

— А отец?

— Раньше служил в Земельном приказе.

— Чиновник, значит, — кивнул я. — Хороший?

Одинцов помедлил, явно борясь с желанием преувеличить заслуги родителя.

— Да, — выдавил он. — Отличный.

Я откинулся на спинку кресла, разглядывая молодого человека. В этой новой жизни я видел сотни таких — отпрысков славных родов, которые носили громкие имена, но давно забыли, чем эти имена были заработаны. Большинство из них оказались бесполезны на поле боя. Но некоторые — единицы — сумели вспомнить, что значит быть воином.

— Твой прадед воевал, — произнёс я. — Твой дед управлял. Твой отец служил. Каждое поколение отходило от меча всё дальше. Это не упрёк, Павел, это факт. Но ты пришёл в мою академию. Зачем?

Одинцов молчал. Его пальцы нервно теребили край рукава, и я заметил, как дёрнулся мускул на его челюсти.

— Отец сказал, — начал он тихо, почти шёпотом, — что здесь учат по-настоящему. Что ученики Угрюма… другие.

— Другие — потому что мы не делаем разницы между сыном боярина и сыном гончара, — я подался вперёд, опираясь локтями на стол. — Егор сражался с Бездушными, когда ему было четырнадцать. Он видел смерть. Он знает, что такое страх — и как его преодолеть. Ты — нет. Пока нет.

Павел сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Я могу научиться.

— Можешь, — согласился я. — Вопрос в том, хочешь ли ты научиться на самом деле, или хочешь просто получить диплом и вернуться в поместье.

Долгая пауза повисла в воздухе. За окном совсем стемнело, и в стекле отражались огоньки фонарей. Я видел, как в парне идёт борьба — та самая, которую я наблюдал у многих молодых аристократов в обеих своих жизнях. Гордость кричала: встать и уйти, не слушать этого выскочку из захолустья. Но что-то другое — честолюбие, совесть, может быть, отголоски крови того самого прадеда — держало его на месте.

— Мой прадед… — начал Павел, и голос его изменился, стал глубже, серьёзнее. — Он не родился героем. Он им стал. Когда пришёл Гон, он мог сбежать — у него были деньги, связи, возможность уехать в безопасное место. Но он остался на стенах.

Я чуть улыбнулся. Правильный вопрос. Правильное направление мысли.

— Верно, остался, — кивнул я. — Знаешь, чем настоящий аристократ отличается от ряженого? Ряженый требует почтения к титулу. Настоящий — делает титул достойным почтения. Твой прадед был настоящим.

— И вы думаете, — Павел поднял на меня взгляд, в котором впервые не было ни надменности, ни обиды, — что я… что мы, аристократы… забыли об этом?

— Многие — да, — ответил я честно, — но не все. Твой отец привёз тебя сюда, а не в Казань или Москву. Он понимает, что здесь происходит и зачем. Вопрос в том, понимаешь ли ты.

Одинцов встал. Лицо его изменилось — исчезла привычная маска холодного превосходства. Передо мной стоял молодой человек, который впервые по-настоящему задумался о том, что значит его имя и чего оно от него требует.

— Я подумаю над вашими словами, Ваша Светлость, — произнёс он.

— Подумай, — я поднялся, протягивая руку. — И завтра на тренировке попроси Егора показать тебе ту технику пробития контура. Он не откажет.

Павел помедлил, потом коротко поклонился — коротко, но с уважением, какого я раньше от него не видел.

— Благодарю за аудиенцию.

Когда дверь за ним закрылась, я вернулся к бумагам. Через полчаса Захар впустит следующего просителя — дочь рязанского боярина, которая, судя по предварительной записке, не понимает, почему должна бегать кроссы наравне с простолюдинками. Та же песня, другой куплет.

Такие разговоры повторялись каждую неделю. Десятки за месяц, сотни за квартал. Не все слышали то, что я пытался им сказать. Многие уходили обиженными, некоторые — озлобленными. Они не понимали, что я не унижал аристократию, а возвращал смысл её существованию. Но те, кто не просто слушал, а слышал меня, кто позволял себе задуматься, кто находил в себе силы посмотреть правде в глаза — те менялись.

Занятие, недостойное князя — так сказал бы любой глава рода, узнав, что я трачу вечера на разговоры со студентами. И он ошибся бы. В прошлой жизни я усвоил простую истину: рекрутов для армии можно набрать за месяц, а верных людей приходится выращивать годами. Каждый такой разговор — зерно, брошенное в почву. Не все прорастут, большинство сгниёт без следа. Но те, что дадут всходы…

Через десять лет эти юноши и девушки возглавят рода, займут посты в Приказах, поведут людей в бой. И я хотел, чтобы они помнили: князь Платонов говорил с ними лично, смотрел в глаза, не отмахивался. Такое не забывается. Час времени сейчас — ничто по сравнению с тем, что я получу взамен. Дешевле вложиться в слова сейчас, чем расхлёбывать последствия чужой спеси потом.

Прадед Павла Одинцова когда-то сделал правильный выбор. Посмотрим, способен ли его правнук на то же самое.

С этими мыслями я посмотрел на индикатор времени на магофоне. Гвардейцы уже должны были добраться до Астрахани. Скоро придёт время бросить игральные кости на стол и взглянуть, что скажет госпожа Удача.

Глава 17

Грузовик остановился посреди ночного леса, и тридцать три фигуры бесшумно выбрались наружу один за другим. Луна пряталась за плотным одеялом облаков, превращая майскую ночь в идеальное прикрытие для операции.

Федот Бабурин коснулся земли первым и сразу опустился на колено, сканируя периметр через прицел автомата. За спиной мягко приземлялись остальные — тридцать усиленных гвардейцев и трое приданных им магов. Ветер нёс запах прелой листвы и далёкий, едва уловимый аромат цветов — странный запах для леса, но объяснимый для места, где в огромных стеклянных конструкциях выращивали редчайшие Чернотравы.

Командир поднял руку, подавая сигнал, и группа рассредоточилась, двигаясь сквозь подлесок. Два километра до цели, но не по прямой, а сквозь густой подлесок, овраги и буреломы, стараясь не выдать себя лишним шумом. Сорок минут осторожного движения для обычных людей, пятнадцать — для тех, чьи тела прошли через алхимические улучшения Зарецкого.

Усадьба открылась им с холма — три тёмных силуэта зданий за кованой оградой. Главный дом в два этажа, выстроенный в стиле прошлого века, с белыми колоннами и широким крыльцом. Левее — длинные оранжереи, чьи стеклянные крыши тускло поблёскивали в свете мощных фонарей. Справа — приземистая казарма охраны, из окон которой сочился желтоватый свет.

Федот жестом подозвал Черкасского.

— Проверь периметр, —