Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

ночью, глядя в глаза Митяю, я понял кое-что важное. Дело не в деньгах и не в земле. Дело в том, что человек, чей прадед строил эту деревню, чей отец защищал её от Бездушных, чувствует себя чужаком в собственном доме. Приезжие — не враги, они просто оказались символом перемен, которые старожилы не выбирали.

Тихон вчера сказал ровно об этом же. На самом деле им нужны не деньги и не земля, а уважение.

— Господа, — произнёс я, и голоса смолкли.

Все взгляды обратились ко мне. Я поднялся из-за стола и подошёл к окну. За стеклом простирался Угрюм — город, который я построил на месте умирающей деревни. Каменные здания, мощёные улицы, дымящие трубы мастерских. Тысячи людей, которые поверили мне и приехали сюда в поисках лучшей жизни.

И семьи, которые были здесь с самого начала. Которые рисковали жизнями, когда Угрюм был всего лишь кучкой изб за хлипким частоколом.

— Мы пытаемся купить лояльность, — сказал я, не оборачиваясь. — Деньгами, землёй, уставами, комиссиями. Всё это хорошо и нужно, но в конечном счёте не сработает.

Я повернулся к собравшимся.

— Потому что проблема не только в том, сколько платят местному плотнику по сравнению с приезжим. Проблема в том, что люди, которые строили этот город своими руками, чувствуют себя забытыми. Ненужными. Помехой на пути прогресса.

Захар опустил глаза. Он-то понимал, о чём я говорю, — сам был из простого народа.

— Нужно дать старожилам то, что нельзя купить, — продолжил я. — Статус. Уважение. Признание того, что они — фундамент, на котором строится город. Не подачки, а честь.

Крылов нахмурился, явно не понимая, к чему я веду. Германн задумчиво потирал подбородок. Артём что-то быстро записывал в блокнот.

— Вот как мы поступим…

* * *

Центральная площадь Угрюма никогда прежде не вмещала столько людей — даже на присуждение дворянства пришло меньше. Толпа заполнила пространство от ступеней дома князя до торговых рядов, растеклась по прилегающим улицам, забралась на крыши ближайших домов. Тысячи лиц — обветренных и гладких, молодых и старых, настороженных и любопытных — были обращены ко мне.

Я стоял на специальном каменном возвышении, созданном именно для таких случаев, и оглядывал собравшихся. В первых рядах я различал знакомые лица: Тихон, Прокоп и Марфа с делегацией старожилов, Митяй с распухшим носом и заплывшим глазом, артельщики-рязанцы во главе с Игнатом, чья рука была перевязана свежим бинтом. Преподаватели академии держались особняком, купцы сбились в кучку у торговых рядов, студенты теснились на ступенях недостроенного здания напротив.

Полуденное солнце пробилось сквозь тучи, и площадь залило тёплым весенним светом. Ветер трепал знамёна на шестах — коронованный ворон на фоне крепостной стены — символ рода Платоновых; дальше стоящий на красном поле на задних лапах лев в железной короне, который держит в передней правой лапе длинный серебряный крест — герб Владимира; наконец, на светлом поле золотая башня надшахтного копра, из которой вверх поднимается меч из Сумеречной стали с характерным синеватым свечением. По бокам от башни — две шахтёрские лампы с голубым пламенем. Герб Угрюма — совсем молодой, созданный меньше полугода назад.

У захудалой деревни не было своей геральдики, и её пришлось придумывать с чистого листа. Фон Штайнер, как ни странно, оказался слишком абстрактен для этой задачи — его эскиз со щитом, разделённым косым крестом на чёрные и серебряные поля, с ромбовидным кристаллом в окружении шестерёнки годился для промышленного концерна, но не для города. Окончательный вариант нарисовала Полина — простой, понятный, шахтный эксплуатационный копёр, который видел каждый житель Угрюма, и меч. Иногда практичность важнее геральдической учёности.

— Мы пережили Гон, — начал я, и голос разнёсся над притихшей толпой. — Отбили армию Сабурова. Выстояли против тех, кто хотел стереть Угрюм с лица земли. А вчера двадцать человек едва не убили друг друга в трактире из-за того, кто здесь «свой», а кто «чужак».

Я обвёл взглядом площадь.

— Бездушные не смогли нас сломать. Неужели мы сломаем себя сами?

По толпе прокатился ропот. Я видел, как переглядываются люди, как старожилы косятся на приезжих, а те — на старожилов. Два лагеря, готовых сцепиться при первом неосторожном слове.

— Я созвал вас, чтобы объявить о решениях, которые изменят жизнь города, — продолжил я. — Не временные меры, не затыкание дыр. Новый порядок.

Толпа замерла в ожидании.

— Первое. Городской совет.

Я обвёл взглядом площадь.

— Угрюм делится на восемь кварталов. Каждый квартал избирает старосту большинством голосов. Старосты формируют Городской совет, который будет решать повседневные вопросы: распределение работ, споры между соседями, благоустройство улиц.

Среди старожилов послышался одобрительный гул. Они понимали, что означает территориальное представительство: два-три квартала, где они живут компактно, гарантированно выберут своих.

— Никаких наследуемых привилегий, — добавил я. — Никаких квот для родов или сословий. Кто хочет влиять на жизнь города — пусть заслужит голоса соседей, делом доказав, что он радеет о всеобщем благе. Я не раздаю титулы за то, что человек родился в нужном месте. Я ценю дела, а не кровь. Кто защищал Угрюм — получит награду. Кто будет защищать — получит тоже. Но дети не наследуют заслуги отцов.

Я понимал, что это решение несовершенно. Часть старожилов хотела именно наследуемого статуса, закреплённого раз и навсегда. Со временем, когда город вырастет в десятки раз, их влияние неизбежно размоется — они «растворятся» в массе новых жителей. Но это естественный процесс, и пытаться его остановить означало бы законсервировать несправедливость. А пока территориальное представительство давало им реальную власть, заработанную, а не дарованную.

— Второе, — я повысил голос. — Признание заслуг.

По моему знаку Захар развернул большой чертёж, закреплённый на деревянной раме.

— Внутренняя стена городских укреплений станет Стеной Основателей. Имена всех, кто внёс вклад в основание и защиту Угрюма, высекут в камне. Каждый год будут добавляться новые имена — и старожилов, и приезжих. Это честь, которую нельзя купить и нельзя отнять.

Я видел, как переменились лица в первых рядах. Тихон Матвеевич прищурился, обдумывая услышанное. Марфа, бывшая староста Анфимовки, рядом с ним, прижала руку к груди.

— Улицы и площади города будут названы в честь первых жителей и павших защитников, — продолжил я. — Улица Прокопа. Улица Тихона. Площадь четырёх деревень — в память об Угрюмихе, Овечкино, Анфимовке и Дербышах.

В первых рядах кто-то охнул. Кузнец Фрол застыл с открытым ртом, словно его огрели поленом по затылку. Тихон выпрямился так резко, будто ему вставили кол в хребет, а на скулах заходили желваки, едва сдерживаемых эмоций. Рядом старик снял шапку и прижал к груди.

Для этих людей улица с именем деда или