Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Тихон выступил вперёд. Его лысая голова блестела в закатных лучах, окладистая седая борода топорщилась, а пронзительный взгляд буравил меня с той особой осторожной настороженностью, которую я помнил ещё по нашим первым переговорам год назад. Старик всегда искал подвох в каждом слове, перепроверял каждую цифру, и эта черта с годами никуда не делась.

— Прохор Игнатич, — начал он, и голос его звучал ровно, без истерики, но с той твёрдостью, которая выдавала человека, решившегося на непростой разговор. — Мы пришли от старожилов и первопоселенцев. Овечкино, Дербыши, Анфимовка — мы первыми пошли за тобой, когда Угрюм был ещё деревней с частоколом, а за околицей выли волки. Мы перевезли сюда свои дома по брёвнышку, потому что поверили в твоё слово.

Я молча кивнул, давая понять, что слушаю.

— Первое, — Тихон загнул сухой палец. — Участки в частном секторе. Нам обещали по пять соток на семью. Выделили меньше. Кому на одну, кому на две. А ведь каждая сотка — это огород, это картошка на зиму, это разница между сытостью и голодом.

Рядом с ним несколько человек согласно закивали. Митяй стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на меня исподлобья. Он отказался от квартиры, выбрав жизнь на окраине вместо квартиры в центре — не смог смириться с потерей земли предков.

— Второе, — продолжал Тихон. — Компенсации за снос. Десять рублей за дом. Десять рублей, князь! За избу, которые деды ставили своими руками. За брёвна, которые везли с другого края леса. За печь, которую любовно клали мастера.

Я видел, как дрогнул его голос на последних словах, хотя лицо старика оставалось каменным. Формально он был неправ — десять рублей за обычную деревенскую избу являлись рыночной ценой, я проверял. Но рыночная цена не учитывала память о детстве, проведённом в этих стенах, о первых шагах детей по этим половицам, о тепле печи в зимние морозы. Эмоциональная привязанность не измерялась в рублях.

— Третье, — Тихон загнул очередной палец. — Приезжие получают больше за ту же работу. Наши плотники — по рублю в день. Приезжие — по полтора. За что?

— За другую работу, — негромко вставил кто-то из толпы, но на него зашикали.

— Четвёртое, — Тихон не дал себя сбить. — Лучшие участки в центре ушли городским купцам. Тем, кто приехал с деньгами, а не с мозолями на руках.

Старик замолчал на мгновение, переводя дыхание, и я увидел, как напряглись желваки на его скулах.

— И пятое, — закончил он тише, но от этого весомее. — Нас не слышат. Все решения принимаются наверху. Мы узнаём о них, когда уже поздно что-то менять. Словно мы тут — не люди, а так, помеха на пути прогресса.

Он замолчал. За его спиной стояли три десятка мужчин и женщин с хмурыми лицами, и я понимал, что за каждым из них — ещё семьи, ещё дети, ещё десятки людей, которые чувствуют то же самое, но не решились прийти.

Я выждал несколько секунд, давая тишине устояться. Толпа зевак вокруг площади затихла, ожидая моего ответа. Коршунов за моей спиной едва слышно переступил с ноги на ногу.

— Тихон Матвеевич, — начал я ровным голосом, без гнева, но твёрдо. — Благодарю за честный разговор. Мои люди уже знают об этих проблемах и работают над решением. Планировалось объявить обо всём на общем сходе через неделю, но раз уж вы пришли — озвучу прямо сейчас.

Я сделал шаг вперёд, чтобы меня лучше слышали.

— По участкам — пересмотрим. Недостающие сотки добавят каждой семье. По компенсациям — поднимем до пятнадцати рублей и доплатим разницу тем, кто уже получил десять.

По толпе старожилов прошёл удивлённый ропот. Тихон нахмурился, словно ожидал подвоха.

— По разнице в оплате, — продолжил я. — Уравняем в течение месяца, но внутри специальностей. Местный плотник будет получать надбавку по сравнению с приезжим плотником того же уровня. Однако менее опытный мастер менее редкой профессии не станет получать столько же, сколько редкий специалист с двадцатилетним стажем. Это было бы несправедливо уже по отношению к тем самым специалистам.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— Но есть условия. Город строится для всех — и для тех, кто здесь жил поколениями, и для тех, кто приедет завтра. Старожилы имеют приоритет в очереди на жильё, но не на землю в центре. Та продаётся, и на вырученные деньги строятся укрепления, водопровод, больница, академия.

Митяй открыл рот, явно собираясь возразить, но я поднял руку.

— Хотите, чтобы Бездушные пришли и всех выпили? Помните Гон в прошлом году? Понимаете, сколько людей погибло бы, не будь у нас стен и боеприпасов? Я тогда потратил сто тысяч рублей только на материалы для создания патронов — всё, что смог наскрести. А после Гона пришёл Сабуров со своей армией. И чтобы его отбить, пришлось закупить артиллерию — миномёты, гаубицы. Знаете, во сколько это обошлось? Триста семьдесят пять тысяч рублей.

По толпе прокатился изумлённый ропот. Кто-то присвистнул, кто-то охнул. Для людей, привыкших считать деньги копейками и алтынами, эта сумма звучала как расстояние до луны — цифра, которую невозможно осмыслить.

— Триста семьдесят пять тысяч, — повторил я, чтобы дошло до каждого, даже самого недалёкого. — И это только артиллерия. А ещё водопровод, укрепления, больница, академия. Откуда, по-вашему, берутся деньги на всё это? Не из воздуха. Земля в центре продаётся, потому что каждый рубль с этих участков идёт в городскую казну. На наши стены, на наших врачей, на школу для наших детей. Хотите ходить к опытным лекарям в больницу — или к сельской знахарке с её припарками? Хотите, чтобы ваши дети учились и выбились в люди — или чтобы до конца дней гнули спины в поле?

Я сделал паузу.

— Тогда придётся идти на компромиссы. Всем нам.

Тишина повисла над площадью. Тихон долго смотрел на меня своим пронзительным взглядом, и я видел, как работает его мысль — взвешивает услышанное, ищет скрытый обман, прикидывает выгоду. Наконец он медленно кивнул.

— Про деньги мы не знали, — признал он неохотно, — понимали, что недёшево, но не думали, что настолько, — он покачал головой. — Ты справедливо говоришь, князь, — произнёс он негромко. — Мы не против приезжих. Мы против того, чтобы нас за людей второго сорта держали.

И в этот момент я понял главное. Дело было не в сотках и не в рублях. Дело было в уважении — в ощущении, что тебя видят, слышат,