Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

— Восемнадцать минут двенадцать секунд. ВСЕ ЗАНОВО!

Павел Одинцов шагнул вперёд, его светлые глаза сверкали от возмущения:

— Это несправедливо! Мы справились!

Старшина подошёл к нему вплотную, так что их лица разделяло не больше ладони.

— В реальном бою, — голос Дубинина стал тихим и оттого ещё более страшным, — если товарищ, прикрывающий вам спину, не справился — УМИРАЮТ ВСЕ! ЗАНОВО, Я СКАЗАЛ, ЕДРИТЬ ВАС КОРОМЫСЛОМ!

Вторая попытка. Бояре снова вырвались вперёд, хотя теперь их движения были менее уверенными — усталость начинала сказываться. Простолюдины отставали ещё сильнее. Нетренированные тела подводили их на каждом препятствии: там, где аристократы действовали на рефлексах, вбитых годами занятий, крестьянским детям приходилось думать над каждым движением, тратя драгоценные секунды и силы.

Семнадцать минут сорок секунд.

— ЗАНОВО!

Третья попытка. Мышцы горели огнём, лёгкие разрывались от нехватки воздуха. Боярские дети, никогда не знавшие настоящего физического истощения, теперь спотыкались на тех же препятствиях, которые раньше преодолевали играючи. Злость на простолюдинов, которые их «тормозили», росла с каждой секундой.

У стены Павел Одинцов, уже забравшийся на вершину, опустил взгляд на застрявшего внизу Фёдора. Лицо боярина исказилось от ярости:

— Живее! Ты нас тормозишь, холоп!

Фёдор поднял на него измученные глаза. Его руки дрожали, пальцы скользили по камню, не находя опоры.

— Стараюсь… — прохрипел он.

Внезапно рядом с Павлом оказался Андрей Воскобойников, невысокий, крепко сбитый. Его локоть врезался в бок Одинцову, едва не сбросив того с вершины.

— Заткнись, — бросил Воскобойников и, не дожидаясь реакции, перегнулся через край стены к Фёдору. — Давай руку.

Он ухватил простолюдина за запястье и потянул вверх. Мышцы на его руках вздулись от напряжения, но он не отпустил, пока Фёдор не перевалился через край.

Другие бояре, увидев это, замерли на мгновение. Кто-то из них презрительно фыркнул, но потом высокий парень из рязанского рода молча подал руку следующему отстающему. За ним — ещё один. И ещё.

Последние метры дистанции они преодолевали вместе — аристократы поддерживали простолюдинов, те, в свою очередь, помогали уже выдохшимся боярским детям.

Финишная черта. Дубинин смотрел на часы.

— Четырнадцать минут пятьдесят три секунды.

Он обвёл взглядом распластавшихся на земле студентов — грязных, измочаленных, хватающих ртом воздух. И впервые за всё утро на его изрытом оспинами лице мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Наконец-то поняли, недоумки. Вы — не тридцать человек. Вы — ОДНА КОМАНДА, а значит, не совсем черви. Может, из вас и выйдут солдаты.

Павел Одинцов, всё ещё лежавший на спине и глядевший в небо, выдавил сквозь тяжёлое дыхание:

— Маги, старшина. Мы — маги.

Дубинин развернулся к нему:

— Боевые маги — это солдаты, студент. Запомни!

И зашагал прочь, не оглядываясь. Помощники-инструкторы молча последовали за ним.

Тишина повисла над полигоном, нарушаемая только тяжёлым дыханием измученных студентов. Они лежали вповалку — бояре и простолюдины вперемешку, одинаково грязные, одинаково измотанные. Различия в происхождении, казавшиеся такими важными час назад, сейчас не значили ровным счётом ничего.

Фёдор повернул голову к Павлу, лежавшему рядом.

— Спасибо, — тихо сказал он.

Одинцов поморщился, словно от зубной боли. Потом выдохнул:

— Ага. В следующий раз… беги быстрее.

Фёдор усмехнулся с неожиданным сарказмом:

— Постараюсь, барин.

Боярич снова поморщился, но на этот раз в его глазах мелькнуло что-то иное — не раздражение, а скорее неловкость.

— Не называй меня так. Меня Павел зовут.

* * *

Я наблюдал за всем этим с холма, где утренний ветер трепал полы моей одежды. Рядом стоял ректор Карпов.

— Не думал, что это сработает, Прохор Игнатьевич, — признался Леонид Борисович, глядя вниз, на распластавшихся студентов.

— Дубинин знает своё дело, — ответил я. — Они бы ещё неделю держались особняком. Косились друг на друга, сидели за разными столами, делили мир на «своих» и «чужих».

Внизу кто-то из боярских детей подал руку Фёдор, помогая подняться. Простолюдин принял помощь без прежней настороженности.

— А сейчас… — я позволил себе лёгкую улыбку, — сейчас они начинают понимать, что такое боевое братство. Что в бою не важно, чья кровь течёт в твоих жилах. Важно только одно — прикроет ли тебя товарищ, когда придёт время.

Карпов задумчиво погладил бороду:

— Жёсткий метод.

— Единственный, который работает, — возразил я. — Слова ничего не изменят. Совместные лекции — тем более. Только общий враг и общее испытание, которое невозможно пройти в одиночку.

Внизу студенты медленно поднимались, отряхивая грязь с одежды. Я видел, как Воскобойников что-то говорит Одинцову, и тот — впервые за всё время — слушает без презрительной гримасы на лице.

Академия справлялась со своей задачей, медленно, но верно переплавляя чужих друг другу в прошлом людей в нечто большее.

* * *

Главная площадь Угрюма постепенно заполнялась народом. Утреннее солнце освещало каменные фасады зданий, которые ещё год назад были пустырём на краю Пограничья, а теперь образовывали центр растущего города. Я стоял у края помоста, наблюдая за собирающейся толпой и размышляя о том, что собирался сделать.

Огнев получил дворянство после Гаврилова Посада — награда за конкретный подвиг, единичный случай, исключение из правил. Сегодня я планировал создать систему. Не одноразовый жест щедрости правителя, а новый порядок вещей, который будет работать поколениями.

Столбовое дворянство передаётся по крови. Родился в нужной семье — и ты дворянин независимо от того, что сделал и сделал ли вообще. Можно прожить всю жизнь, не совершив ничего достойного упоминания, и всё равно носить титул, который твои предки заслужили пять веков назад. Служилое дворянство — совсем другое дело. Титул живёт, пока человек служит, и умирает вместе с отставкой без уважительной причины. Дети унаследуют его только в том случае, если сам дворянин дослужится до наследуемого дворянства, в противном случае им самим придётся доказывать своё достоинство. Каждое поколение — заново.

Я понимал, что это изменит привычный порядок вещей. Не разрушит его, но дополнит. Столбовое дворянство останется тем, чем было всегда: наследием крови, памятью поколений. Служилое — станет чем-то иным: признанием личных заслуг, наградой за дело. Два пути к одной цели. И если молодые, амбициозные, голодные до признания люди из других княжеств поймут этот сигнал правильно, а они непременно поймут, то скоро ко мне потянутся те, кому закрыты двери по рождению, но открыты по таланту.

Церемонию я намеренно назначил в Угрюме, а не во Владимире. Древняя столица княжества привычнее, представительнее, но именно поэтому не годилась. Мне нужно было закрепить в головах людей простую мысль: центр власти — здесь. Кто хочет быть ближе к решениям, кто хочет влиять на будущее княжества — тот едет в