Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

Пятеро кандидатов уже стояли перед помостом в ряд. Все — простолюдины по происхождению. Доктор Альбинони выглядел безупречно — новенький костюм сидел на нём как влитой, шёлковый галстук повязан с небрежной элегантностью истинного южанина. Итальянец явно чувствовал себя в парадной одежде как рыба в воде. Рядом с ним — прямой как палка полковник Чаадаев с сеткой толстых шрамов на лице, директор Кадетского корпуса. Таисия Щевалёва, директриса Женского профессионального училища, выглядела спокойной, хотя я замечал, как побелели её пальцы, сцепленные перед собой. Карл Фридрих фон Штайнер держался с достоинством потомственного архитектора, хотя его семья давно растеряла всё, кроме гордости. И наконец Анфиса — молодая целительница душ, которая едва не сломалась в лечебнице Фонда Добродетели и которая теперь возвращала рассудок тем, кого ломала война.

Я поднялся на помост. Рядом со мной встал полковник Огнев-Гаврило-Посадский — седовласый ветеран с тремя рядами орденских планок на груди. Символично: первый служилый дворянин будет вручать грамоты следующим. Преемственность традиции, которую я сам же и создал.

Толпа затихла, когда я вышел вперёд.

— Служилое дворянство, — начал я, позволяя голосу разнестись над площадью, — это не подарок. Это признание заслуг. Эти люди не родились в знатных семьях. У них не было родовых поместий, фамильных гербов, связей при дворе. У них было только то, что они сделали своими руками.

Я сделал паузу, обводя взглядом собравшихся.

— Джованни Марко Альбинони приехал в чужую страну, чтобы лечить людей, был брошен в долговую яму — и построил медицину целого города. Елисей Спиридонович Чаадаев дал шанс на жизнь двум тысячам детей, которых все остальные списали как отбросы. Таисия Дмитриевна Щевалёва спасла столько же девочек от судьбы хуже смерти. Карл Фридрих фон Штайнер построил город, в котором мы стоим. Анфиса Тарасовна Большакова исцеляет души там, где бессильны лекари. Она спасла сотни бойцов.

И помогла Мастерам получить ранг Магистров, но об этом говорить не стоит. Пускай этот секрет останется лишь в Угрюме.

Краем глаза я видел, как Альбинони вытирает глаза рукавом. Итальянец никогда не умел скрывать эмоции.

— Вручаемое им дворянство — это не привилегия крови, — закончил я. — Это награда за достойные дела. Волей моей и властью князя Угрюмского и Владимирского я возвожу этих людей в нетитулованное личное дворянское достоинство. И отныне к этим достойным подданным нашего княжества надлежит обращаться ' ваше высокородие '!

Огнев выступил вперёд с пачкой документов — дипломы на пожалование дворянского достоинства с тяжёлыми печатями и выписки о внесении в дворянскую родословную книгу княжества. Один за другим кандидаты поднимались на помост, принимали документы и кланялись.

Первым подошёл Чаадаев. Полковник принял грамоту коротким кивком, как принимают боевой приказ, отсалютовал, и отступил на место без лишних слов. Таисия Дмитриевна сделала книксен с достоинством, которому позавидовали бы иные аристократки. Фон Штайнер поклонился с церемонной точностью, в которой угадывались поколения берлинских архитекторов.

Когда очередь дошла до Анфисы, девушка не смогла сдержать слёз. Она стояла перед Огневым, держа в руках документ, который делал её дворянкой, и плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Я помнил, как нашёл её в подвале лечебницы Фонда Добродетели — истощённую, напуганную, почти сломленную. А теперь она получала титул за то, что сама исцеляла других.

В толпе я заметил Гаврилу — молодого телохранителя, её возлюбленного. Обычно безмятежное лицо охотника светилось такой гордостью, какой я прежде не видел. Он не аплодировал, не кричал — просто стоял и смотрел на неё, и этого было достаточно.

Вот ради чего всё это. Не ради политики, не ради системы. Ради таких моментов. Ради людей, которые получают то, что заслужили.

Последним к помосту подошёл Альбинони. Итальянец принял грамоту, посмотрел на неё с выражением человека, который не верит собственным глазам, и внезапно разразился эмоциональной тирадой:

— Santa Madonna! Я приехал в эту страну, и меня бросили в тюрьму как собаку — а теперь я дворянин! — Он воздел руки к небу, смешивая русские слова с итальянскими. — Меня хотели сгноить за решёткой, отобрали всё, разлучили с моей Варварой — а здесь, в этом чудесном княжестве, я нашёл её снова! Благодаря вам, благодарю людям, которые здесь живут, мы вместе! — Альбинони прижал руку к сердцу. — Синьор князь, вы… вы… — Он не находил слов и в конце концов просто поклонился — глубоко, с размахом, по-театральному искренне.

Толпа засмеялась — не зло, а тепло, как смеются над чудачествами друга. Я заметил, что даже кто-то из присутствующих столбовых дворян прячет усмешку в бороде.

Но не все разделяли веселье. Группа аристократов стояла отдельно, и я видел их лица — замкнутые, холодные. Боярин Мстиславский с презрительной миной негромко бросил соседу:

— Выскочки. Куда мы только катимся?..

— Скоро любой лавочник будет требовать герб, — откликнулся тот.

Они думали, что я не слышу. Или не заботились об этом. Впрочем, их мнение меня не занимало. Рядом с ними стояла группа аристократов, недавно переехавших в Угрюм из иных княжеств со всего Содружества. Они смотрели иначе, с интересом.

— Если так пойдёт дальше, — услышал я, как один из них, боярин Юшков, говорит другому, — скоро фамилия будет значить меньше, чем послужной список.

Я мысленно отметил говорившего. Такие люди нужны. Те, кто понимает, что мир меняется, и готовы меняться вместе с ним.

Церемония завершилась. Пять новых служилых дворян спустились с помоста в толпу, которая расступалась перед ними. Простолюдины смотрели на них с надеждой — я буквально слышал их мысли: «Значит, и мы можем…» Именно этого я и добивался.

Гаврила пробился к Анфисе сквозь толпу. Он взял её руку, и она прижалась к нему, всё ещё вытирая слёзы. Молодой охотник что-то тихо сказал ей на ухо, и девушка улыбнулась сквозь слёзы — той улыбкой, которая стоит больше любых титулов.

Альбинони обнял и закружил вокруг себя боярыню Уварову. Теперь их отношения больше не будут выглядеть в глазах адекватной общественности мезальянсом.

Я отвернулся, давая им этот момент, и спустился с помоста. Впереди ждали другие дела, другие решения. Но сегодняшний день запомнится. Не мне — им. Всем тем, кто понял, что теперь есть другой путь наверх, помимо правильного рождения.

А старая знать пусть ворчит. Их время уходит, и они это чувствуют. Потому и злятся.

* * *

Вечернее солнце било в окна кабинета, расчерчивая стол длинными тенями. Я отложил очередной отчёт о поставках зерна и потянулся в кресле, разминая затёкшую шею. День выдался долгим — церемония посвящения, три совещания, подписание указов, и всё это на фоне тлеющего