Император Пограничья 17 - Евгений И. Астахов

отца значила больше любых денег. Такую честь прежде получали только бояре да герои из летописей. А тут — простые старосты Прокоп и Тихон. Их имена — в камне, навечно.

— Ваши внуки будут ходить по улице деда, — произнёс я. — Правнуки будут читать имена предков на каменных стенах. Это — честь, которую не измерить рублями.

Третий пункт был, пожалуй, самым важным — и самым рискованным.

— Третье. Корпус наставников.

Я сделал шаг вперёд, к самому краю помоста.

— Вы, старожилы, знаете эту землю лучше любого приезжего. Знаете, где опасно ходить в одиночку. Знаете местные обычаи, повадки Бездушных, приметы погоды. Это знание — ваш капитал. И я предлагаю вам его использовать.

Я обвёл взглядом лица старожилов.

— Каждая семья приезжих на первый год будет приписана к семье-наставнику из местных. Наставники будут учить новичков: как выживать в Пограничье, чего остерегаться, какие правила соблюдать. За эту работу — доплата из казны, пять рублей в месяц за каждую подопечную семью.

Игнат, рязанский каменщик, переступил с ноги на ногу. Его лицо было непроницаемым, но я заметил, как он покосился на Митяя. Тот, в свою очередь, смотрел на меня с выражением, которое я не сразу расшифровал. Не благодарность, нет. Скорее — признание того, что его услышали.

Это решение тоже было несовершенным. Не все старожилы захотят возиться с приезжими, учить их, тратить время на чужаков. Но те, кто согласится, получат не просто деньги — они получат функцию. Станут нужными, а не просто «почётными». А для человека, который чувствует себя ненужным, это важнее любых компенсаций.

— Четвёртое, — продолжил я. — Единая шкала оплаты.

По толпе пробежал новый шёпот.

— С первого числа следующего месяца все работники получают одинаково за одинаковую работу при одинаковой квалификации и опыте. Плотник с десятилетним стажем получает больше плотника-новичка, но не потому, что родился в Угрюме или приехал из Рязани. Надбавки — только за мастерство и стаж, и ни за что другое.

Рязанские артельщики зашевелились. Я видел, как некоторые из них кивают с явным облегчением — для них это означало справедливость. Среди старожилов реакция была сложнее: кто-то нахмурился, кто-то пожал плечами, кто-то переглянулся с соседом.

— И пятое.

Я выждал секунду, давая толпе успокоиться.

— Те, кто переехал в частный сектор или в окрестные деревни, сохраняют право вернуться в Угрюм во время угрозы Гона. Для них будут зарезервированы места в укрытиях. Вы не перестаёте быть нашими только потому, что живёте за стеной.

Это было важно. Многие семьи старожилов, чьи дома пошли под снос, переселились в ближние сёла. Они чувствовали себя изгнанниками, выброшенными из родного города ради чужаков. Право возвращения — пусть только во время Гона — говорило им: вы по-прежнему часть Угрюма. Мы вас не забыли.

Я поднял руку, призывая к тишине.

— Этот город строим все вместе. Без тех, кто жил здесь поколениями, — не было бы фундамента. Без тех, кто приехал строить, — не было бы стен. Нам нужны и те, и другие. Не враги — соседи. Не чужаки — горожане.

Толпа молчала. Я видел сотни лиц, десятки разных выражений. Кто-то кивал, кто-то хмурился, кто-то шептался с соседом. Среди приезжих преобладало одобрение — единая оплата и система наставничества давали им защиту от произвола. В рядах старожилов прокатился одобрительный гул. Скрещённые на груди руки опускались, нахмуренные лбы разглаживались. Я даже заметил несколько улыбок — редкое зрелище на этих обветренных лицах.

Мой взгляд нашёл Тихона. Бывший староста стоял в первом ряду, скрестив руки на груди. Его обветренное лицо было непроницаемым, но когда наши глаза встретились, он улыбнулся.

Рядом с ним я заметил широкоплечего мужчину — не местного, судя по одежде. Один из суздальских каменщиков, кажется, по фамилии Седаков. Он тоже кивнул, хотя и не мне, а скорее самому себе.

Тихон и Седаков стояли бок о бок. Не друзья. Вряд ли когда-нибудь ими станут — слишком много застарелой обиды, слишком много непонимания между их людьми. Но и не враги. Они слушали одну речь, кивали одним словам, готовились жить по одним правилам.

Пока — этого было достаточно.

Толпа начала расходиться, распадаясь на группы, обсуждая услышанное. Я спустился с возвышения, и ко мне тут же подошёл Захар.

— Думаете, сработает, Прохор Игнатич? — тихо спросил управляющий.

Я посмотрел на площадь, где люди — местные и приезжие — разговаривали, спорили, но не дрались.

— Посмотрим, — ответил я, — но хуже точно не станет.

* * *

Вечерние аудиенции я проводил дважды в неделю — по вторникам и пятницам. Не для всех, разумеется, а для тех, кто просил о личной встрече и чьи вопросы нельзя было решить через чиновников, управляющего или ректора академии. Обычно приходили с учебными делами, жалобами на преподавателей, иногда с личными проблемами. Простолюдины заглядывали редко — стеснялись отнимать время князя пустяками. Аристократы, напротив, являлись охотно: им было проще требовать внимания, они с детства привыкли к тому, что их голос должен быть услышан.

За окнами кабинета сгущались сумерки. Я отложил отчёт Германна о квартальных расходах и потёр переносицу. Дверь тихо скрипнула.

— Павел Одинцов, Ваша Светлость, — объявил слуга и отступил в сторону.

Молодой человек вошёл скованно, словно каждый шаг давался ему с усилием. Высокий блондин восемнадцати лет с резко очерченными скулами и холодными светлыми глазами — типичный боярский сын, привыкший смотреть на мир свысока. Однако сейчас в его взгляде читалось нечто иное: не обида и не гнев, а вопрос.

Он колебался между гордостью и здравым смыслом. Здравый смысл побеждал.

— Присаживайся, — указал я на кресло напротив стола.

Одинцов сел, положив руки на колени. На указательном пальце правой руки тускло блеснул фамильный перстень.

— Ваша Светлость, — начал он, и голос его слегка дрогнул, — я хотел спросить… На занятии, когда вы сказали, что мой отец не сражался с Бездушными. Вы хотели меня унизить?

Я отложил бумаги и внимательно посмотрел на парня. Можно было ответить коротко, отмахнуться, перейти к следующему просителю. Но что-то в его глазах — не привычная надменность, а настоящее желание понять — заставило меня задержаться.

— Нет, — ответил я. — Я хотел, чтобы ты задумался.

— О чём?

— О том, почему ты считаешь себя лучше Егора.

Одинцов вспыхнул. Скулы порозовели, губы сжались в тонкую линию.

— Я не… — он осёкся.

Потом продолжил с горячностью:

— Мой род служит князьям триста лет! Мой прадед защищал Кострому от Гона, когда твари едва не прорвали крепостные стены. Мой дед…

Он замолчал, словно споткнувшись о невидимую преграду.

— Что делал твой дед? — спросил я ровным тоном.

Пауза