Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

по 1991 год А. И. Солженицын говорил много, в разных книгах и всегда только в высшей степени негативно. По Солженицыну, главной задачей большевиков было планомерное и безжалостное уничтожение русского народа и православия. Я отмечу в связи с этим лишь то странное обстоятельство, что Солженицын всегда, и непонятно для чего, преувеличивает численность жертв и потерь.

Если погибли от сталинского террора в 30–40-е годы пять миллионов человек, то Солженицын пишет о 50 миллионах погибших. Если число жертв страшной кампании «расказачивания» на Дону весной 1919 года приблизилось к 50–60 тысячам, то Солженицын уверенно заявляет о расстреле на Дону «по приказу Ленина и Троцкого более 1 миллиона 200 тысяч гражданского казачьего населения»[225]. Но всего гражданского казачьего населения с детьми, женщинами и стариками было на Дону в 1918 году полтора миллиона человек, остальных российская статистика относила к коренным крестьянам и иногородним. Более чем вдвое увеличивает Солженицын и без того огромную цифру боевых потерь Советской армии в Великой Отечественной войне.

Сам Солженицын признает, что он видит в российской истории мало примечательного или достойного патриотической гордости. Подводя итог своей главной работе по истории России, он отмечал: «Краткий и частный обзор русской истории четырех последних веков, сделанный выше в этой статье, мог бы показаться чудовищно пессимистическим, а «петербургский период» несправедливо развенчанным, если бы не нынешнее глухое падение»[226]. Ссылаясь на мнение русского религиозного философа С. Н. Булгакова (1871–1944), Солженицын заявляет, что именно любовь к России и принадлежность к русской нации дают ему право на «национальное самозаушение», даже на «поношение родины». Этот тезис весьма спорен. Другой русский философ Георгий Федотов, подводя итоги своим размышлениям о русской истории, писал: «Надо понять, что позади нас не история города Глупова, а трагическая история великой страны, ущербленная, изувеченная, но все же великая история»[227].

Своими толкованиями Солженицын в большей мере искажает, чем проясняет нам историю России. К тому же мы видим, что в своих «кратких и частных» очерках по российской истории писатель далеко уходит от исторической реальности, заимствуя свою методологию, а порой и концепции у создателей другого «Краткого курса». Да и чем, собственно, отличается главный тезис всей почти современной идеологии Солженицына: «Именно православие – только оно и истинно» – от знаменитого тезиса Ленина: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно»?

Александр Солженицын и русские националисты

Неприязнь Солженицына к «февралистам-демократам» или «лжедемократам» хорошо известна. «И вот мы докатились, – писал Солженицын, – до Великой Русской Катастрофы 90-х годов XX века». В нее вплелись все прежние катастрофы столетия, но прибавился и «нынешний удар Доллара по народу в ореоле ликующих, хохочущих нуворишей»[228].

Но и демократические публицисты и идеологи отвечали Солженицыну нескрываемой неприязнью. По их мнению, это ретроград и лжепророк, взгляды которого пронизаны религиозным обскурантизмом. «Солженицын это иностранец в своей стране, – писал Михаил Новиков. – Ему чужда новая Россия, похожая сразу и на ненавистный СССР и на нелюбимый Запад»[229]. «Разберитесь с самим собой, – восклицал бывший поклонник писателя редактор “Комсомольской правды” Александр Афанасьев. – Вы хотите быть новым Сусловым. Кто Вас собственно вызывал, чтобы вы констатировали мнимую смерть организма еще могучего, способного побороться за свою жизнь. Но вы еще раньше Гайдара стали разрушать Россию»[230]. «Под внешне благообразным обликом мудрого старца, – утверждал Олег Давыдов, – в Солженицыне живет и другой человек, жестокий и хитрый. Он заносчив, консервативен и вздорен»[231]. С обеих сторон все это главным образом не доводы, а эмоции.

Нет ничего неожиданного и в решительном осуждении идеологии Солженицына современными коммунистами. Еще в середине 1998 года профессор Владимир Юдин из Твери попытался развернуть в одной из коммунистических газет дискуссию на тему: «Александр Солженицын: наш или не наш?». «Не надо отдавать Солженицына нашим врагам и Западу, – писал В. Юдин, – он писатель-патриот, он болеет за Россию, он явление глубоко русское, национальное, как магнит притягивающее к себе полярные общественно-политические силы. Да, он лютый враг коммунистов, но очень многие его идеологемы удивительным образом взаимодействуют с национально-патриотическими лозунгами нынешних коммунистов»[232]. Это предложение было решительно отвергнуто «Советской Россией», ибо с «державниками роялистско-клерикального толка коммунисты не могут сотрудничать»[233]. Отвергли, однако, сотрудничество с Солженицыным и почти все русские националисты из всех направлений этого пестрого по составу и идеям сегмента нашей общественно-политической жизни.

Русский национализм никогда не был в России массовым народным или национально-освободительным движением, опиравшимся на крестьянство или буржуазию. В старой России крестьянство было угнетено не иноземцами, а русским же дворянско-помещичьим сословием. Молодая и слабая еще российская буржуазия страдала от российских самодержавных порядков и засилья чиновников.

Еще в XIX веке националистические идеи развивались в небольших кружках славянофилов и религиозных философов. На другом уровне эти идеи вырождались в шовинизм и антисемитизм разного рода «Союзов русского народа», «Михаила Архангела», «Союза русских людей» и других.

В Советском Союзе официально провозглашенной частью господствовавшей идеологии был, как известно, интернационализм, а все виды русского, татарского, украинского, грузинского или иного национализма рассматривались как идеологически вредные и враждебные социализму идеологии. После крушения СССР националистические идеологии стали возрождаться и в Российской Федерации. Но у нашего нового национализма не было ни авторитетных лидеров, ни общей или хотя бы главной и ясной концепции. Значительная часть российских националистов выступает против сближения России с Западом, но очень многие националисты решительно возражают против сближения России со странами Востока. Не только многие коммунисты, но и немалое число националистов мечтают о возвращении России к границам Советского Союза, даже о мировом лидерстве России. Речь идет не только о восстановлении единства русской нации в одном государстве, но и о какой-то особой духовной миссии России. Уже в 1992 году в Российской Федерации было зарегистрировано более ста разного рода партий, движений, групп и союзов националистического направления. Положение дел в этом политическом спектре не изменилось и через несколько лет, что признавали и сами активисты и участники «русских движений»[234]. Как писал, например, Александр Севастьянов, «наше движение пока не структурировано и нафаршировано подставными фигурами и амбициозными псевдолидерами, не имеющими за душой ничего, кроме жажды власти. У него нет единой аутентичной идеологии и единой стратегии. Нет финансов. Нет действенных политических инструментов. Словом, нет почти ничего, кроме интенций миллионных масс, стремительно сознающих свое положение, свои интересы и цели»[235]. Нет поэтому ничего удивительного в том, что некоторые из участников русского национального движения призывали других националистов сплотиться вокруг Солженицына как наиболее известного в мире национального лидера. Особенно настойчиво этот призыв повторял в газете «Завтра» и в других изданиях Владимир Бондаренко.

Однако этот призыв не поддержали ни националисты других направлений, ни сам Солженицын, и Бондаренко об этом глубоко сожалеет. «России был крайне нужен наш национальный аятолла Хомейни, – писал он в одной из газет. – И Александр Солженицын вполне мог, а в силу взятой на себя ответственности, в силу Божьего замысла и обязан был стать этим нашим Хомейни. Он должен был стать духовным лидером национального русского сопротивления и возглавить так называемый белый патриотизм. У нас были сотни национальных организаций, движений и фронтов, но не было единого духовного лидера. И если бы Солженицын по возвращении в Россию занял бы не олимпийскую надмирную позицию, а жесткую требовательную позицию духовного лидера белого русского патриотизма, наше национальное движение состоялось бы, как “Саюдис” или “Рух”, как польская “Солидарность”. На беду свою и нашу, Александр Солженицын не пожелал делать то самое, к чему он призывает в книге “Россия в обвале”»[236].

Эти упреки не слишком справедливы. Сам характер и драматургия возвращения Солженицына в Россию свидетельствовали о его огромных амбициях и сознании своей исключительности. Но его проповеди не встретили поддержки, даже отдаленно сравнимой с той, что встретили в Иране конца 70-х годов проповеди аятоллы Хомейни. Почти все русские националисты гордятся русской и российской историей, а для «белого патриотизма» представляются особенно важными все те достижения Российской Империи, которые Солженицын осуждает. Как можно совместить представление Солженицына о России как о государстве русского или по крайней мере «трехславянского» народа с представлениями Александра Проханова о России как о «многонациональной империи, смысл которой в создании многоязыкого вселенского хора, в соединении разрозненного человечества для великих вселенских деяний»?[237]

Солженицын призывает русский народ к самоограничению и временной изоляции на просторах Северо-Востока, а идеолог российского христианского возрождения Виктор Аксючиц призывает «найти формулу сверхидеала и на ее основе разработать идеологию русского прорыва или идеологию мирового лидерства»[238]. Известный философ-традиционалист и главный идеолог