Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

живопись, музыка, архитектура, литература, то есть все элементы богатой русской культуры, которая развивалась теперь (как и в XI–XII веках) как светская, а не религиозная культура. На иной уровень перешло и самосознание русских как одной из великих мировых наций, в жизни которой религия занимала важное, но все же не главное место.

Но для Солженицына такой взгляд на становление русской нации неприемлем, и он считает весь «петербургский период» в развитии России потерянным временем для внутреннего развития народа, для которого, по мнению писателя, развитие экономики и просвещения имеет второстепенное значение. Есть старинная китайская притча. «Далеко ли до города Хань?» – спрашивает путник старца. «Но ты идешь по другой дороге», – отвечает старец. «Я хочу знать, далеко ли до города Хань?» – повторяет путник, продолжая идти вперед. «Чем дальше ты будешь идти по этой дороге, – отвечает старец, – тем дальше ты будешь от города Хань». Примерно также говорит Солженицын о России после Петра. Что толку в достижениях экономики или государства, если народ все дальше отходил от истинного православия, забывая Бога? Эта дорога не вела к Храму. Даже слова Солженицын подбирает как можно более пренебрежительные: «За Петром катил и остальной XVIII век, не менее Петра расточительный», «открылась бездна», «неразумные», «неудачные» «неуклюже ведомые войны», «неверные союзники», «дипломатические ошибки», «скудоумная дипломатия», «магия заниматься чужими делами» и т. д.

Солженицын делает удивительный упрек императорам и императрицам – они управляли страной и решали дела не в интересах народа и не «по святой правде», а в своих политических интересах. А кто и где в те века правил иначе? Гибельным было в XIX веке расширение империи, но «русские правители испытывали зуд колонизации, а не упорство концентрации». «Для какой русской надобности завоевывался Дагестан?» Не нужны были России Грузия и Армения, но «российские императоры влезали на Кавказе во все новые и новые капканы»[219]. Не было у России, по мнению Солженицына, никаких интересов на Балканах, и не нужно было проливать кровь за южных славян, а тем более за румын и греков в войнах с Оттоманской империей. Всего несколько строк уделяет писатель Отечественной войне 1812 года, которой «могло и не быть», если бы Россия не вмешивалась в чуждые ее интересам европейские дела. Не о мужестве русской армии и ее полководцев пишет Солженицын, а о предательстве при отступлении после Бородина, она якобы бросила на произвол судьбы в московских госпиталях своих раненых солдат и офицеров, из которых 15 тысяч сгорели в московском пожаре.

Но откуда взят этот явно придуманный страшный сюжет, которого нет ни в российских исторических хрониках, ни в «Войне и мире» Льва Толстого? Солженицын ссылается лишь на французского историка Альфреда Рамбо (1842–1905), одного из главных авторов многотомной «Истории XIX века»[220]. Но это один из множества вымыслов, которыми были полны те «бюллетени Великой армии», которые Наполеон посылал в Париж и в страны Европы из России. Однажды даже один из маршалов стал возражать Наполеону по поводу его выдумки о каких-то жестоких татарских полках, пришедших на помощь разбитой русской армии. «Молчите, – ответил Наполеон. – Французы, которым я дал право называть себя великой нацией, поверят каждому моему слову». И действительно, немало самых диких вымыслов о варварской России и ее нравах попали из донесений Наполеона в работы французских историков.

Но для чего их повторять русскому писателю?! По мнению Солженицына, России не следовало продвигаться в Среднюю Азию, а в начале XX века можно было избежать войн с Японией и Германией. Не на высоте оказалась в XIX и в начале XX века и Церковь. «Русская православная церковь в неизменности достаивала уже отмеренный оставшийся исторический срок»[221].

Началу XX века в России посвящен у Солженицына первый том «Красного Колеса», «Август Четырнадцатого». Из всех российских «политиков» Солженицын выделяет премьера Петра Столыпина и не жалеет похвал в его адрес. «В оправдание фамилии, он был действительно столпом государства. Он стал центром русской жизни, как ни один из царей. Это опять был Петр над Россией. Но это был совсем другой Петр, истинный русский царь, и «под водительством нового Петра Россия выздоравливала непоправимо». И вот этого царя, надежду народа и России, убил в 1911 году в Киеве революционер, анархист, агент царской охранки, а главное, еврей Мордка Богров, убил, «повинуясь трехтысячелетнему тонкому, уверенному зову». Тем самым, еврей-террорист убил не только российского премьер-министра, но он уничтожил одним выстрелом «целую государственную программу, повернув ход истории 170-миллионного народа»[222].

Солженицын в данном случае крайне преувеличивает возможности и значение Столыпина, а соответственно и роль этого террористического акта в истории России. Петр Столыпин был, несомненно, выдающимся государственным деятелем, он стремился к укреплению Российского государства после тяжелых поражений в борьбе с внешними и внутренними врагами империи. Но он не был ни главой государства, ни лидером одной из влиятельных партий. Во многих отношениях он был одинок; за ним не стояло политического движения, у него не было, по современной терминологии, своей команды. В 1911 году все ждали скорой отставки Столыпина: наибольшим влиянием при царском дворе пользовался уже не он, а Григорий Распутин. В царском окружении Столыпина не любили, в кругах Государственной Думы относились к нему достаточно прохладно, а в революционной среде ненавидели, так как на террор анархистов и эсеров Столыпин ответил террором – тысячи революционеров разных направлений были повешены или отправлены на каторгу. За Столыпиным охотились: он пережил восемь (а по другим данным 18) покушений на свою жизнь. И об убийстве Столыпина, и о его убийце Д. Г. Богрове имеется большая литература: две солидных работы на эту тему вышли в свет совсем недавно[223]. Значительная часть авторов придерживалась версии о том, что Богров убил Столыпина именно как агент охранки, и улик на этот счет более чем достаточно. Другие авторы доказывали, что убийцей Столыпина был революционер, стремившийся отомстить за смерть тысяч молодых революционеров.

Следствие по делу Богрова проходило подозрительно быстро и продолжалось всего несколько дней. В России в это время уже бушевали страсти по поводу «дела Бейлиса». Однако только самые крайние националисты и антисемиты попытались связать убийство Столыпина с каким-то мифическим тайным иудейском правительством, которое ведет подпольную войну с русским народом и с Россией. Запросы депутата Маркова на этот счет Государственная Дума отказалась обсуждать. Напротив, даже короткое расследование показывало, что Богров стал агентом охранки из-за страха перед арестом. В 1911 году он был почти разоблачен своими товарищами, и убийством Столыпина хотел себя реабилитировать; другой выход, по этике революционной молодежи того времени, был лишь в самоубийстве.

Богров не был религиозен, он думал о карьере, о деньгах и женщинах, но не о судьбах еврейского народа. Об этом он сказал только перед казнью в беседе с раввином. Фраза из этой беседы: «Передайте евреям, что я не желал причинить им зла, но боролся за благо и счастье еврейского народа» – была естественной в беседе с раввином. Об этом писали в сентябре 1911 года многие газеты, не пытаясь, однако, развивать «еврейскую версию», как это сделал через 60 лет Солженицын. Осуществить задуманное Богрову помогла не «гениальность», о которой пишет Солженицын, а служба в царской охранке; один из высших чинов киевской охранки лично провел его в партер Киевского оперного театра, где, кстати, находился не только Столыпин, но и царь Николай II. Солженицын и в этом случае подстраивает все события сентября 1911 года под свою субъективную, а во многих отношениях нелепую схему. При этом он просто отбрасывает большую часть наиболее достоверных источников, используя наименее значительные, но подходящие к его версии. Таким способом можно «доказать» в истории что угодно.

Уже в новой книге «Двести лет вместе», возвращаясь к теме убийства Столыпина, Солженицын писал: «От убийства Столыпина жестоко пострадала вся Россия, но не помог Богров и евреям. Кто как, а я ощущаю тут те же великанские шаги Истории, ее поразительные по неожиданности результаты. Богров убил Столыпина, предохраняя киевских евреев от притеснений. Столыпин – и без того был бы вскоре уволен царем, но несомненно был бы снова призван в 1914–1916, и при нем мы не кончили бы так позорно, ни в войне, ни в революции. Шаг первый: убитый Столыпин, проигранные в войне нервы, и Россия легла под сапоги большевиков. Шаг второй: большевики, при всей их свирепости, оказались много бездарней царского правительства, через четверть века быстро отдали немцам пол-России, в том охвате и Киев. Шаг третий: гитлеровцы легко прошли в Киев и – уничтожили киевское еврейство. В том же Киеве, в том же сентябре, только через 30 лет от богровского выстрела»[224]. «Не рой другому ямы», – замечает Солженицын не без злорадства.

Называть все это «отстоянием неискаженной русской истории» нет никаких оснований.

Обо всей советской истории с 1917