Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

В 80-е годы А. Солженицын мало выступал по национальным проблемам, хотя ему и приходилось защищаться от обвинений в антисемитизме «Красного колеса» и полемизировать с «плюралистами» из советской эмиграции. Однако в начале 90-х годов, готовясь к возвращению в Россию, он должен был подвести какой-то итог своим размышлениям о судьбе России и русской нации. В 1993 году Солженицын несколько месяцев работал над большим очерком «Русский вопрос к концу XX века». Редакция «Нового мира» получила текст этого очерка еще до того, как сам писатель вернулся в Россию. По плану, составленному самим Солженицыным, его прибытие в Москву намечалось на июль 1994 года, и как раз в № 7 «Нового мира» был опубликован очерк «Русский вопрос…». Вскоре он был издан и отдельной брошюрой. Эта работа Солженицына прошла, однако, почти незамеченной. Ее не обсуждали в печати ни либералы-западники, ни националисты, ни коммунисты. Российское общество еще не оправилось от потрясений 1993 года. Экономика и финансы страны разрушались. Политическая элита была расколота, и режим Ельцина искал спасения в небольшой победоносной войне в Чечне. Мы знаем, чем это кончилось.

Солженицын был явно обижен невниманием к своим проповедям. Только через четыре года он вернулся к изложению взглядов на национальные проблемы России, опубликовав новую большую работу «Россия в обвале». «При всей затяжности нового глубокого государственного и всежизненного кризиса России, – писал автор в предисловии, – я не надеюсь, что и мои соображения могут в близости помочь выходу из болезненного размыва нашей жизни. Эту книгу я пишу как один из свидетелей и страдателей бесконечно жестокого века России, запечатлеть, что мы видели, видим и переживаем»[190]. Отдельные главы из новой книги начали публиковать в российских газетах уже в мае; книга поступила в продажу в конце июня, тираж ее был невелик. Однако обсуждение новой работы Солженицына, едва начавшись, было прервано. Финансовый крах 17 августа, экономические и политические потрясения сентября 1998 года, то есть новый «обвал» вновь отвлекли всех нас от национальных проблем.

Но не только экономические неурядицы, политические трудности и военные конфликты помешали сколько-нибудь широкой и основательной дискуссии вокруг идей и предложений Солженицына. Для всех почти течений и групп в российском образованном обществе не слишком привлекательными оказались и сами эти идеи. Солженицын никогда не был склонен и способен вести диалог. Но у него не нашлось и верных последователей, которые могли бы взять эту работу на себя. Такое одиночество Солженицына как национального мыслителя и идеолога не кажется удивительным, ибо оно связано с крайней неубедительностью всех главных концепций солженицынского национализма.

Идеальное русское государство по Солженицыну

Идеальное русское государство, по Солженицыну, – это не демократическое государство, а государство авторитарное, в котором не должно быть никаких политических партий, ограниченных и своекорыстных. Всеобщие выборы и многопартийный парламент это бедствие для народа. Страной должны управлять не партийные демагоги и не алчные паразиты, богачи-«грязнохваты», а мудрые и совестливые люди. «Все добрые семена, какие на Руси еще чудом не дотоптаны, мы должны выберечь и вырастить». Есть еще рассеянные по всей России духовно здоровые люди, их надо собрать, и они «возрастая, взаимовлияя, соединяя усилия», постепенно оздоровят нашу нацию.

Демократия пугает Солженицына гораздо больше, чем авторитарный строй. Еще в своем «Письме вождям» Солженицын предостерегал от «внезапного введения демократии», которое может повести к повторению горестных событий 1917 года. «Записывать ли нам себе в демократическую традицию соборы Московской Руси, Новгород, казачество, сельский мир? – спрашивал Солженицын. – Или утешиться, что и тысячу лет жила Россия с авторитарным строем – и к началу XX века еще весьма сохраняла и физическое и духовное здоровье народа?»[191]. Невыносима не сама авторитарность, но навязанная народу повседневная идеологическая ложь, произвол и беззаконие. «Авторитарный строй, – пояснял писатель, – совсем не означает, что законы не нужны, что они не должны отражать понятия и волю населения. Все зависит от того, какой авторитарный строй ожидает нас и дальше»[192]. И это были не тактические уловки, рассчитанные на уровень понимания «вождей Советского Союза». В программных статьях Солженицына в сборнике «Из-под глыб» можно было прочесть немало столь же удивительных заявлений. «Россия тоже много веков просуществовала под авторитарной властью нескольких форм и тоже сохраняла себя и свое здоровье. И миллионы наших крестьянских предков за десять веков, умирая, не считали, что прожили слишком невыносимую жизнь». «Свою внутреннюю свободу, – заявлял автор “Архипелага” своим пораженным читателям, – мы можем твердо осуществлять даже и в среде внешне несвободной. В несвободной среде мы не теряем возможности развиваться к целям нравственным»[193].

Мы видим, что свобода не являлась и не является для Солженицына одной из базовых ценностей. Но что же должно быть главным в идеальном русском государстве, что должно лежать в основе его законов, его морали, что должно быть определяющим для поведения и жизни его граждан? Это не просто вера в Бога. Это даже не современная православная церковь, которая по разным причинам ослабла. Нет, это «древнее, семивековое православие Сергия Радонежского и Нила Сорского, еще не издерганное Никоном, не оказененное Петром». «Знала же когда-то и Россия, – восклицает Солженицын, – такие века в своей истории, когда общественным идеалом была не знатность, не богатство, не материальное преуспеяние, а святость образа жизни. Россия была тогда напоена православием, сберегшим верность первоначальной Церкви первых веков. То древнее православие Умело сохранять свой народ под двумя-тремя веками чужеземного ига. В те века православная вера вошла у нас в строй мысли и людских характеров, в образ поведения, в строение семьи, в повседневный быт, в трудовой календарь, в очередность дел, недели, года. Вера была объединяющей и крепящей силой нации»[194].

Но возможно ли вернуть этот «золотой век» в современной России? Солженицын оценивает шансы России на спасение как 50 на 50. Россия сможет спастись духовно, если сумеет сочетать силу «Русского Духа» с правотой и могуществом «Высшей Силы». Русские люди не должны ждать одной лишь милости от Высшего Духа, а тем более от разного рода властных благодетелей. Народ должен действовать и сам. «Мы сами, – заявляет писатель, – если имеем волю не сгинуть с планеты вовсе, должны своими силами подняться из нынешнего гибельного прозябания. Надо изменить само поведение наше: усталое безразличие к своей судьбе»[195].

Этот призыв верен. Но надо ведь более точно знать, что мы должны делать конкретно, что поднимать, чему помогать и чему препятствовать. Многие советы, которые мы слышали и продолжаем слышать на этот счет от Солженицына, вызывают большое сомнение.

Говоря о судьбе русской нации в современной России, Солженицын не забывал и не забывает о судьбе других средних и малых народов России, хотя и не слишком заботится о них. Писатель не приемлет понятия «россиянин», считая его ошибочным и чуждым как для русского, так и для чуваша или мордвина. А между тем это понятие не только прочно вошло в наш политический и литературный язык, но стало основополагающим для российского гражданского общества, подобно понятиям «канадец», «американец», «индус», «австралиец», применяемым в других многонациональных странах с федеральным устройством. Да, конечно, русские были гуманнее американцев и, заселяя обширные земли на юге и на востоке, они не уничтожали и не сгоняли оттуда другие коренные народы. В результате и после распада Советского Союза, который оставил за границами России более 20 миллионов русских, Россия не стала национальным государством, а осталась «сплетеньем наций», которое Солженицын считает не благом, не даром судьбы, не преимуществом, а бедствием.

Для большинства разумных российских политиков и идеологов многонациональность России при несомненной и ведущей роли русской нации и русской культуры – это важный фактор, который позволяет укрепить страну, подобно тому как хорошо подобранный сплав нескольких металлов может быть крепче металла однородного. Но для Солженицына это скорее проклятье, препятствие на пути к чистой православной жизни. «По вековому ходу событий, – утверждал писатель в 1998 году, – и по государствообразующей роли, и по перемежному географическому расселению русские в России стали народом объемлющим, как бы протканной основой многонационального ковра, не частое этническое явление. Это обернулось для русских бременем или роком сквозь всю российскую историю»[196]. И еще не раз и не два Солженицын писал о «нашем роковом историческом наследии объемлющей нации». Что делать для ослабления этого «бремени» Солженицын знает не слишком хорошо. В любом случае надо избавиться от ленинского наследия и от «большевицких конструкций» и отменить всякого рода государственные автономии в России, оставив за татарами, чувашами, башкирами, якутами, осетинами и другими лишь культурную автономию, потому что национально-территориальные автономии в России – это ошибка Ленина, которую Ельцин еще усугубил своей политикой суверенитетов.