Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

Президента», подписанной в печать еще в марте 1994 года, Б. Н. Ельцин писал с плохо скрываемым раздражением: «В интервью телекомпании “Останкино” Александр Солженицын задал вопрос интервьюеру, зрителям, всему народу, Президенту: “Вы свою мать будете лечить шоковой терапией? Мать – Россия. Мы ее дети. Лечить мать шоковой терапией действительно жестоко. Не по-сыновьи. Да, в каком-то смысле Россия – мать. Но в то же время Россия – это мы сами. Мы ее плоть и кровь, ее люди. Я себя шоковой терапией лечить буду и лечил не раз. Только так – на слом, на разрыв – порой человек продвигается вперед, вообще выживает”»[170]. Логики в этом рассуждении нет, или есть весьма странная логика, по которой все, что может быть хорошим для Ельцина, хорошо и для народа России.

В сентябре 1994 года на вопрос социологов: «Кто из перечисленных ниже политиков и общественных деятелей выражает Ваше мнение и Вашу позицию по основным вопросам жизни России?» граждане страны чаще всего называли Григория Явлинского. На второе место в этом списке вышел Солженицын, опередив Ельцина, Зюганова, Жириновского и Черномырдина. В том же году было много разговоров о необходимости досрочных президентских выборов. Назывались разные кандидаты, в том числе и Солженицын. «Именно ему и только ему, – заявлял писатель и литературный критик Игорь Виноградов, – я сегодня готов был бы отдать свой голос на любых президентских выборах, если бы он только согласился послужить России на этом поприще». Такое же предложение высказывала и известная общественная деятельница Галина Старовойтова, подчеркнув, что только «Солженицын своим чутьем может помочь определить будущее страны, сформировав патриотическую русскую идею в нешовинистических словах и выражениях»[171]. Своим кандидатом в Президенты России называли Солженицына и многие мелкие объединения вроде «Союза беспартийных граждан» в Саратове.

В редакционной статье популярной газеты «Аргументы и факты» в августе 1994 года можно было прочесть: «Сейчас можно вполне спрогнозировать борьбу за симпатии россиян двух лидеров: Президента, избранного народом, и всемирно известного писателя, взявшего на себя роль заступника всех сирых и обездоленных. Борису Ельцину будет очень неудобен Солженицын. Ведь Президент не может вторить писателю и сетовать на то, что народ плохо живет. Ему либо нужно доказывать противоположное, либо менять политику. Но менять ее невозможно – у государства нет денег, чтобы жить по Солженицыну. А у Солженицына, в отличие от правительства, никто денег не требует. Солженицыну не надо ни перед кем заискивать, ему ведь некого бояться, авторитет у него планетарного масштаба. Начальников над ним нет и не будет. Он гражданин Земли, к его слову прислушиваются и “там”, и “здесь”. Маловероятно, что Александр Исаевич захочет побороться за пост Президента. Восьмой десяток не шутка. Но место российского всесильного Дэн Сяопина или, если угодно, аятоллы Хомейни – ему гарантировано»[172]. Газета, как мы видим, «гарантировала» Солженицыну даже более высокое положение, чем пост Президента – положение неоспоримого духовного лидера страны, ибо именно таким было положение Хомейни в Иране и Дэн Сяопина в Китае.

Не слишком удачные выступления Солженицына на телевидении, которые начались с конца августа и проходили еженедельно по вечерам на ОРТ, а также мало кого задевшее выступление в Государственной Думе существенно ослабили авторитет писателя. Не встретила сочувственного отклика и опубликованная им программная идеологическая работа «Русский вопрос к концу XX века», которую мы смогли прочесть в конце лета 1994 года. Русский национализм и без того не являлся сколько-нибудь влиятельной идеологической концепцией в российском обществе. В Российской Федерации имелось больше десятка националистических партий и групп, но ни одна из них не была представлена отдельной фракцией в Государственной Думе, и все они придерживались разных версий «Русской идеи» и «Русского пути». А предложенная Солженицыным концепция истории России не встретила поддержки даже среди писателей и политиков русского направления, она была слишком тенденциозной и радикальной.

Вся российская история от Петра Первого до наших дней представлялась Солженицыну скопищем ошибок и упущенных возможностей. Главную критику писатель направлял не только против Ленина, но и против Петра Первого и Екатерины Второй, а среди генералов Великой Отечественной войны он особо выделил лишь генерала Власова, а также тех солдат и командиров, которые пошли «против Сталина». Эта позиция имела своих сторонников среди части российской и украинской эмиграции, но она была совершенно неприемлема для основной массы российского населения.

И вот в конце осени 1994 года, когда даже поклонники Солженицына испытывали чувство недоумения и разочарования, он получил приглашение из Кремля. О предстоящей встрече Ельцина и Солженицына в общих чертах было объявлено заранее, и это вызвало волнение среди наиболее радикальной части русских националистов. Писатель Владимир Максимов, который в прошлом считал себя другом Александра Исаевича, а теперь выступал с ожесточенной критикой и в адрес Ельцина, и в адрес Солженицына, писал в статье «История одной капитуляции»: «Неужели Солженицын удовольствуется жалкой ролью частного конфидента при пьяном самодуре, сознательно и беспощадно изничтожающем нашу общую родину Россию? Неужели не выкрикнет в лицо своему кремлевскому собеседнику и окружающей его алчной банде, да так, чтобы услышал весь мир, то, о чем еще не смеет или не имеет возможности прокричать сам вконец измордованный ими народ?»[173].

Встреча и беседа Солженицына и Ельцина состоялась 16 ноября 1994 года в одной из подмосковных резиденций Президента и продолжалась необычно долго – более четырех часов. В этот же день с утра Ельцин встретился и с Патриархом Алексием II, который явно не благоволил к Солженицыну, позволявшему себе резкую критику высшей церковной иерархии, как людей слабых и мало пекущихся о нуждах простого народа. Официальное сообщение о беседе Президента и писателя было очень скупым. Сообщалось только, что их беседа затронула «самые масштабные и острые проблемы жизни России и российского общества», а также «пути возрождения народной нравственности и народного самосознания». Отмечалось, что беседа была глубоко личной, и на ней не было других участников, а тем более журналистов, и что Ельцин остался доволен «как тональностью, так и содержанием разговора, который позволил выявить широкое поле взаимного понимания и взаимодействия»[174].

Сам Солженицын нигде не комментировал свою встречу с Ельциным, а на прямой вопрос одного из журналистов сказал только два слова: «Очень русский». Потом подумал немного и прибавил: «Слишком русский». Однако его жена Наталья Светлова отметила в своем интервью, что беседа писателя и президента была уважительной, и Ельцин внимательно выслушал соображения и вопросы Солженицына. Лишь много позже некоторые из подробностей этой встречи изложил в своей книге пресс-секретарь Президента Вячеслав Костиков. «Помню, – писал он, – как серьезно президент готовился к встрече с вернувшимся в Россию писателем. Мы сделали для него несколько записок по этому поводу. Борис Николаевич явно нервничал, видимо, не совсем понимая, “как себя поставить”. К этому времени у него уже окрепла привычка вести разговор в тональности – “как президент, я…”. Но в данном случае так явно не годилось, и он чувствовал это. Его пытались настроить на вельможный лад. Ему говорили: “Ну что Солженицын? Не классик же, не Лев Толстой. К тому же всем уже надоел. Ну, пострадал от тоталитаризма, да, разбирается в истории. Да таких у нас тысячи! А вы, Борис Николаевич – один”. Но Ельцин избрал другой тон. Разговор прошел просто, очень откровенно, без сглаживания политических разночтений. Они проговорили четыре часа и даже выпили вместе водки»[175].

В 1995 году какие-либо новые встречи Ельцина с Солженицыным стали невозможны, так как писатель подверг резкой критике начавшуюся в декабре 1994 года военную операцию в Чечне. «Открытие военных действий в Чечне, – публично заявил Солженицын, – это тяжелая политическая ошибка. В любом случае, и при успехе военных действий, и при неудаче это принесет нам политический ущерб – и в отношениях с Кавказом, и с мусульманским миром вообще. Надо добавить к этому еще и наглядную военную бездарность. Ужасно, что эти военные действия были начаты. Этого нельзя было делать ни в коем случае»[176]. Однако Солженицын и теперь ничего не говорил о Ельцине, но лишь о «промахах правительства и президентской команды». К тому же он повторил свой план отделения Чечни от России, но без левобережья Терека и «объявления всех чеченов на российской земле иностранцами», которые должны либо получить визу и объяснить свою пользу России, либо покинуть нашу страну. Солженицын предложил также отозвать все российские войска из Таджикистана и изменить привилегированное положение, которое якобы имеют в России татары, якуты, башкиры, карелы и многие другие национальные меньшинства. «Россия никогда не была федерацией, – заявил Солженицын, – все это искусственное ленинское изобретение». Все эти предложения были поверхностны и неприемлемы для современного российского