Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

критикам, которые называли или все «Красное колесо», или его отдельные «узлы» романами. «Я писал не роман, – заявлял Солженицын. – Я ведь не давал клятвы на верность романной форме»[153]. В привычном разделении литературных жанров вообще нет такого жанра, который придумал в данном случае Солженицын. Но писатели знают, что хороши все жанры, кроме скучных. Этим главным правилом литературы Солженицын почему-то пренебрег. Мы не видим в «Красном колесе» хорошего русского языка, книга написана очень небрежно и во многих местах напоминает черновик. В данном случае сказалось, видимо, и то обстоятельство, что книга создавалась в США в штате Вермонт, в чужой языковой среде, и единственным читателем «Красного колеса» до выхода его «узлов» в свет была лишь жена писателя. Поэтому отдельные удачные страницы терялись в общем потоке совершенно лишних и плохо написанных. Очень утомляли читателя и непонятные слова и выражения: «обласканец», «триалог» (от «диалога»), «белоперистая радость», «локтесогнутые руки», «провисать спиною в глухом френче», «поэтесса спросила с волевым переливом» и т. п. Я выписал эти слова и выражения лишь из нескольких страниц «Марта Семнадцатого».

В 2001 году при подготовке своего нового собрания сочинений в девяти томах Солженицын не стал включать в него «Красное колесо».

В 1995–1997 годах ярославское издательство «Верхняя Волга» издало полное собрание публицистики А. И. Солженицына. В это трехтомное собрание вошли все статьи, речи, письма, интервью, предисловия писателя с 1965 по 1994 год. Многие из этих публицистических произведений мы смогли прочесть в России впервые. Однако пятитысячный тираж продавался плохо, и отклики критики были по большей части негативны. «Публицистика Солженицына, – писал, например, Михаил Новиков, – подается так безапелляционно и агрессивно, она снабжена такой разветвленной системой опровержений всех мыслимых возражений, что и спорить не хочется. Диалог невозможен. К тому же Солженицын обижает людей с легкостью, на которую не отваживались ни Достоевский, ни Толстой, которых не назовешь добродушными авторами. Это распространяется как на отдельных людей, так и на целые сословия (можно вспомнить знаменитую “образованщину”). Русская интеллигенция и без того была склонна к самоуничижению, а уж после того, как ее никчемность подтвердил писатель и мыслитель нобелевского ранга, комплекс вины у нее достиг размеров необычайных. Этот пламенный, романтический, ницшеанский эгоцентризм Солженицына производит странное впечатление. Но едва ли кто-то обладающий хоть немного более мягким характером, хоть немного большей уступчивостью и чуть менее ортодоксальными взглядами, сумел бы с такой точностью и законченностью выстроить свою жизнь. Сейчас всякое соприкосновение с “новым” возвратившимся Солженицыным, мудрецом и патриархом, вызывает внутреннее метание. Бросает от “ох, как правильно ведь он все говорит” к сложной эмоции, которую передал Достоевский в своем отзыве о Льве Толстом следующими словами: “До чего возобожал себя человек”. Солженицын создал себя как сложное культурное явление. Не замечать его нельзя, это стыдно. Описывать невозможно, он сам все о себе написал. Может быть, все-таки читать? Слишком тяжело, конечно. Но вот Джеймс Джойс заметил: “Если не стоит читать “Улисса”, то не стоит жить”. Тот же случай»[154].

Еще в 1993 году А. Солженицын начал работу над серией из семи рассказов, которые были опубликованы в «Новом мире» в 1995 и 1996 годах. В 1966–1967 годах он написал девять рассказов из серии «крохоток». Позднее все эти рассказы были изданы в Ярославле отдельной книгой «На изломах» (по названию одного из рассказов). Темы их различны – эпизоды гражданской войны 30-х годов, эпизоды из жизни заключенных и писателей, изломы современной «буржуазной» действительности. Рассказ «На краях» посвящен жизни Георгия (Ёрки?) Жукова, крестьянского сына и маршала. Все эти рассказы невозможно даже сравнивать с рассказами того же Солженицына конца 50-х – начала 60-х годов.

Писатель был разочарован полным молчанием прессы и критики и говорил что-то о незначительных тиражах «Нового мира». Но дело было не в тиражах, а в явной литературной слабости самих рассказов. Рассказы читались не с интересом, а с трудом. Лично меня поразили в рассказах великого писателя непонятные и невразумительные слова и сочетания слов: «лицеочертание с нахмуркой», «опертые локти», «разговор напрямовщину», «дрожно ненавидел», «выпрямка», «ожестелый», «втямить» и т. п. Для меня эти «нахмурка» и «прямовщина» были не намного лучше «презентации» и «инаугурации». Один из литераторов признавался, что он бросил читать рассказ Солженицына, наткнувшись в самом начале на непонятную фразу: «На самом краю помысливаемого окоема».

Да и почему мы должны писать «тометь» вместо «томиться» или «второпервый», что означает первый среди вторых. Кто поймет, что приглашение «Приезжайте к нам отгашиваться» означает приглашать в гости и к угощению сразу. Благодаря Солженицыну в русский язык прочно вошло несколько слов и понятий, главное из которых «ГУЛАГ». Шире стали применяться в литературной речи и некоторые весьма образные слова и выражения из лагерного жаргона. Язык Солженицына узнаваем, но очень часто автор стал терять чувство меры и вкуса к русскому слову. Что, например, такое «грельня»? «жалобница»? Если и были когда-то такие слова, то они отсеялись в результате исторического языкового отбора.

Некоторые из критиков, очень благожелательно относящихся к Солженицыну, были вынуждены признать непонятное для них падение художественного уровня произведений писателя. «Восхищаясь Солженицыным-человеком, – писал, например, Александр Лаврин, – я не могу восхищаться Солженицыным-художником». Однако поклонник Солженицына Петр Паламарчук пытался доказать в своих статьях обратное: Солженицын сумел в своих книгах создать совершенно новую художественность, на порядок более высокую, чем прежняя. Однако доказать этот тезис было невозможно.

Более успешными были некоторые общественные начинания А. И. Солженицына. Еще в 1995 году он основал библиотеку и фонд «Русское зарубежье», в который передал тысячу книг и более 700 рукописей воспоминаний. Здесь же был открыт магазин русской книги, в котором можно было приобрести и почти все сочинения самого А. И. Солженицына. Руководимый и основанный Солженицыным еще в 70-е годы Русский Общественный фонд учредил премию имени Солженицына в 25 тысяч долларов. В положении об этой премии говорилось, что она присуждается ежегодно писателям, «чье творчество обладает высокими художественными достоинствами, способствует самопознанию России, вносит значительный вклад в сохранение и бережное развитие традиций отечественной литературы». Первым лауреатом этой премии стал известный московский ученый, филолог и литературовед Владимир Топоров. Вручение премии состоялось в начале мая 1998 года, и почти вся печать одобряла выбор жюри, в состав которого входил и сам Солженицын, а также его жена Наталья Дмитриевна. В 1999 году лауреатами премии им. Солженицына стали поэт Семен Липкин и его жена Инна Лиснянская, тоже поэт. В 2000 году лауреатом премии Солженицына стал Валентин Распутин. В 2001 году премия была присуждена Евгению Носову и Константину Воробьеву (посмертно). Мало кто мог оспорить этот выбор. В 2002 году премия была присуждена не только известному писателю Леониду Бородину, но и политологу, даже идеологу, профессору МГУ доктору философских наук А. Панарину. Российская печать с пониманием встретила имя Бородина, но с очень большим сомнением отнеслась к лауреатству Панарина, геополитические взгляды которого вызывают сомнения даже у многих российских патриотов.

С весны 1998 года Солженицын возобновил свои поездки по российской провинции. Он провел больше двух недель в Калужской области, посетив здесь не только Обнинск, но и старинные русские города Малоярославец, Боровск, Балабаново, Медынь, Мосальск, Мещерск, Юхнов, Козельск. На этот раз Солженицын был предельно пессимистичен в своих выступлениях. «Общая газета» объединила почти все его речи и ответы на вопросы в этих городах в общий текст. «Если завтра сменится президент в России, – говорил писатель, – не изменится ничего. Потому что нами правит не президент, а олигархия. Те двести человек в тени, одни из которых с миллиардами, а другие на важных постах. Они сговорятся и заставят избрать президентом того, кого не хотите. Мы сегодня в руках олигархии административной, законодательной и финансовой. И пока мы не вырвемся из этих пут, не возьмем управление в свои руки, ничего не изменится. Молиться надо Богу, а не земным кумирам и кандидатам. Надо самоорганизоваться, строить самоуправление, земство. Не в течение месяцев и даже лет, но медленным накоплением наших сил, нашего разума, чистоты нашего духа мы можем создать силу, которая будет расти независимо от этой власти. Деревья же растут, что бы ни бушевало вокруг них. Народ подобен дереву. Он перестоял тысячелетия, пережил многие невзгоды. Нам надо перестоять так, как стоят деревья. И не надо обманывать себя верой в политические партии и в отдельных кандидатов»[155]. Подобного рода программа мало кого могла взволновать и увлечь.

В декабре 1998 года А. И. Солженицыну исполнилось 80 лет, и вся российская печать, телевидение,