Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

class="p1">Подобные отклики позволили руководству ОРТ прекратить выступления Солженицына, расписанные уже на два-три месяца вперед. Самокритичность никогда не была свойственна писателю. «Меня зажимают, – говорил он на встрече с читателями “Комсомольской правды”. – Когда я получил канал и по нему говорил, то невыносимой становилась моя критика. Этого не могли выдержать ни правительство, ни президентская команда, ни вожди партий, ни Государственная Дума, ни денежные мешки-грязнохваты, которые стоят за нашим телевидением… Кроме того, московская образованщина возмутилась и потребовала, чтобы меня отключили от микрофона»[141].

Можно было заранее предвидеть взаимную неприязнь между вернувшимся в Россию Солженицыным и коммунистами, а также радикальными либералами-западниками. Однако крайне враждебно встретили писателя и все известные лидеры российской национально-патриотической оппозиции. Еще до приезда Солженицына в Москву Сергей Бабурин заявил, что ничего не ждет от появления Солженицына в России. «А кто он, собственно, такой?» – ответил вопросом на вопрос Александр Невзоров. «Время Солженицына прошло», – констатировал Олег Калугин. «Кто придет его слушать? – спрашивал редактор газеты “Завтра” Александр Проханов. – Он не будет встречаться с коммунистами… К нему не придет партия Гайдара, весь этот неокапиталистический и космополитический слой… Он будет искать поддержки у националистов. Тут он как дома, тут его духовная родина. Но с чем он туда придет? Вряд ли он придет туда как абсолютный хозяин. У этой оппозиции появились свои лидеры, свой горький опыт, своя трагедия – трагедия октября прошлого года. Трагедия, которую Солженицын принимает. Он оправдал расстрел у “Белого дома”… И как же он придет к националистам, которые считают это величайшим преступлением перед Россией?»[142].

Еще до возвращения в Россию Солженицын говорил, что не рассчитывает на всеобщую поддержку в стране: «Ничего не дастся легко, все будет встречать сопротивление и злобу с разных сторон… Я отдаю себе отчет, что возвращаюсь в Россию на тяжелый жребий. Но надо попробовать»[143]. «Я выполнил свой литературный долг – говорил Солженицын в феврале 1994 года в интервью журналу “Ньюйоркер”, – и теперь должен попытаться по мере сил и возможностей выполнить свой долг перед обществом»[144]. При этом Солженицын подчеркивал во всех своих интервью и заявлениях конца 1993 и начала 1994 года, что он не связан ни с какой политической партией в России и ни с одним политическим деятелем и поэтому не собирается участвовать во власти. «Я не приму назначения от правительства, какое бы мне не предлагали. Я ни кем не хочу руководить. Я не буду баллотироваться ни на какой пост»[145]. Это вовсе не означало, что Солженицын мечтал об одиночестве и изоляции. «Общественная жизнь будет занимать у меня в России много времени, – говорил Солженицын. – Я буду ездить по стране. Буду выступать перед простыми соотечественниками. Я вижу себя в роли писателя, видение которого объемно, целостно и который не разъединяет, а объединяет свой народ»[146].

Этого не получилось. Солженицын не стал в 1994–1995 годах Духовным вождем общества, он не смог объединить вокруг себя российских граждан, но, напротив, встретил во всех слоях и группах населения страны весьма жесткую критику. И через год, и через два года после своего возвращения в Россию он оставался в полном одиночестве и как общественный деятель, и как идеолог. Отвергнув все реальные общественные движения в стране, он не сумел создать своего общественного или нравственного течения. Солженицын оказался без своего места в реальном идеологическом пространстве страны. Трудно было даже определить сущность его проповедей.

Многие определяли писателя как религиозного моралиста. Но как раз о религии и Боге Солженицын говорил в России меньше всего. Дора Штурман называла Солженицына либералом, Борис Капустин национал-консерватором, Александр Янов – русским шовинистом. Владимир Воздвиженский определял идеологию Солженицына как ретроутопию, и это определение кажется мне наиболее точным. Отвергая ужасную и чуждую ему действительность, писатель предлагал России не движение вперед, а возвращение назад – к мнимой гармонии России конца XIX – начала XX века или даже еще дальше в прошлое – к середине и к концу XVI века, к временам, когда еще не было в России ни церковного раскола, ни петровских реформ. Именно такие оценки возникали при чтении большой работы Солженицына «“Русский вопрос” к концу XX века», которая была написана осенью 1993 – весной 1994 годов и опубликована в № 7 журнала «Новый мир» за 1994 год как раз к появлению автора в столице России.

Однако взгляды А. И. Солженицына на историю России и на русских как нацию требуют особого рассмотрения.

Александр Солженицын и новая Россия

Александр Солженицын не стал в новой России властителем дум, и ему не удалось выступить как объединителю народа ни в столицах, ни в провинции. Его роль как духовного лидера страны или как «совести» нации оказалась не столь значительной, как этого ожидали многие. Однако было бы ошибочно и принижать эту роль. Несмотря на очевидное одиночество, Солженицын сумел занять уникальное место в жизни страны и как наиболее известный из всех современных российских писателей, и как одна из самых выдающихся личностей XX столетия. К тому же, несмотря на трудности, связанные с возрастом и здоровьем, Солженицын продолжал работать на всех прежних заявленных им направлениях с исключительной интенсивностью.

После годичного перерыва Александр Исаевич вернулся на телевидение, выступив 23 марта 1997 года с большим интервью в программе «Итоги». Писатель повторил свою критику в адрес политики правительства. Он резко осудил продолжение грабительской приватизации и удушение отечественного производства. Государство и народ продолжают подвергаться ограблению, и потому казна России пуста. Россия сможет возродиться только тогда, когда грабители-грязнохваты и коррумпированные чиновники вернут народу отобранное у него достояние… Но Солженицын признал, что он не знает, как это сделать. Он посетовал на невнимание к его деятельности как прессы, так и телевидения. Солженицын воздержался от ответа на вопрос о главной национально-государственной идее для России, а эта тема обсуждалась в печати уже два года. Писатель резонно заметил, что новая национальная идея не может родиться в кабинетах или на заседаниях каких-то комиссий, она должна созреть в сотнях и тысячах умов и сердец. В качестве «временной» национальной идеи Солженицын предложил идеи графа Петра Шувалова из его письма к императрице Елизавете «Проект сбережения народа».

В конце мая 1997 года в Российской Академии наук прошли выборы новых академиков. Всего было избрано 67 новых академиков и членов-корреспондентов, однако российская печать уделила наибольшее внимание избранию в действительные члены РАН А. И. Солженицына – по Отделению языка и литературы. Вопросов к кандидату на общем собрании Академии не было, и сам Солженицын свое избрание в академики никак не комментировал. В сентябре 1997 года Солженицын, уже как академик, принял участие в большом международном «круглом столе» на тему «Наука и общество на рубеже нового тысячелетия».

Перед большой аудиторией, в которой было немало и лауреатов Нобелевской премии, Солженицын прочел доклад о глобальном упадке культуры и обнищании души, поразившем мир. Солженицын связывал все это с информационным пресыщением, с тем чрезмерным комфортом, который может дать человеку современный мир. Эти положения не были бесспорны, ибо возможности быстрого и всеобщего распространения информации создают при разумных мерах новые возможности для развития культуры и обогащения души. Богатство и комфорт также могут способствовать развитию культуры. Не были достаточно объективны и оценки Солженицына по поводу состояния российской культуры во времена Горбачева и Ельцина, ибо упадок в одних областях культуры сопровождался в последние пятнадцать лет немалыми успехами в других ее областях. Слушая Солженицына, который говорил о российской культуре как о «непитательных объедках», можно было подумать, что наш народ получал во времена Брежнева более богатую духовную пищу, чем сегодня.

Еще в 1995 году Солженицын взял в свои руки издание в России своих сочинений. Издательство военной литературы издало уже в 1994–1995 годах восемь томов эпопеи «Красное колесо» тиражом в 30 000 экземпляров. Однако тома эпопеи раскупались плохо, и допечатывать тираж издательство не стало. Многие из писателей и литературных критиков были, кажется, даже рады литературной неудаче Солженицына и торопились высказаться на этот счет. Вот лишь некоторые первые отклики российских писателей и критиков о «Красном колесе».

Б. Сарнов: «Оскудение художественного дара. Уныло, убого, скучно. Искусственные персонажи».

Л. Аннинский: «“Колесо” увязло в глине исторического материала».

В. Кардин: «Идеологическая пристрастность взяла верх над художником».

В. Максимов: «Сокрушительная неудача. Вместо живых характеров ходячие концепции».

Ю. Нагибин: «Затемнение громадного ума. Крушение великого писателя»[147].

Многие из подобного рода отзывов были явно тенденциозны и поспешны, но неудача эпопеи среди российских читателей была все же очевидна. Ни в исторической, ни в литературоведческой российской печати не появилось ни одной серьезной рецензии на «Красное колесо», лишь краткие и почти во всех случаях негативные отзывы. Многие любители литературы или даже поклонники Солженицына начинали читать то один, то другой том этой громадной эпопеи, но бросали