Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

обычно после первых же тридцати-сорока страниц: не было ни сюжета, ни интриги, ни интересных образов, ни занимательных эпизодов. Вниманию читателя было просто трудно пробиться через мешанину малозначительных фактов и деталей.

Солженицын всегда очень внимательно следил за откликами на свои произведения, собирая наиболее важные для него рецензии и разборы и публикуя затем отдельные сборники таких разборов, которые распространялись в «самиздате» или даже издавались за границей. Первый такой сборник «Читают “Ивана Денисовича”» был распространен в «самиздате» еще в середине 60-х годов. Последним в этой серии был сборник ««Август 14-го» читают на родине». Это был большой сборник рецензий на первый роман «Красного колеса», но в его первой и, на мой взгляд, более удачной редакции 1971 года. На новую редакцию этого романа рецензии были только в западной и в эмигрантской печати, а все последующие «узлы» прошли для российского читателя практически незамеченными и непрочитанными.

Солженицын, конечно, знал об этом, но никогда и нигде не хотел и не мог признать свою неудачу. В большом интервью Станиславу Говорухину Солженицын говорил: «“Красное колесо” написано не для литературных гурманов, а в расчете на самого простого человека. Я утверждаю, что любой простой человек, который захотел бы прочесть, прочтет все десять томов и все поймет. Другое дело, что, конечно, прочесть это – огромная работа. Наступит время, когда будут читать. Да, большая часть читателей придет уже после моей смерти, это я понимаю»[148]. В другой раз Солженицын с раздражением сказал, что нынешняя российская публика слишком нетерпелива, она хочет, чтобы книги были покороче и только о современной жизни. Но это суждение было несправедливо. Можно было иронизировать над успехом весьма толстых исторических романов и книг Валентина Пикуля и Эдварда Радзинского, но нельзя было отрицать той простой истины, что художественное произведение должно обладать хотя бы минимумом занимательности и интриги, которых в «Красном колесе» не было. Что можно было почерпнуть, читая на двухстах страницах «Августа Четырнадцатого» мельчайшие подробности о передвижениях войск в Восточной Пруссии, или читая на десятках страниц «Октября Шестнадцатого» изложение дебатов в Российской Государственной Думе, переписанные прямо из стенограммы?

Существует много строгих правил, которым должен следовать историк, предпринимающий то или иное исследование. Такие же правила существуют и для писателя, который создает художественное произведение, будь то роман, повесть, рассказ. Но Солженицын смешал оба этих жанра, не выполняя при этом строгих правил исторического анализа и не считаясь с правилами, которыми не должен пренебрегать писатель-беллетрист. Солженицын знал, конечно, эти правила, но он решил почему-то сознательно ими пренебречь. Разъясняя в одном из интервью свой метод, писатель говорил: «У авторов исторических романов прошлого времени был такой прием: для того, чтобы описать известное историческое событие, искусственно помещался туда какой-нибудь из придуманных персонажей. Я нахожу этот прием неуклюжим. Я пошел по другому пути. Никаких придуманных персонажей, которые болтаются между историческими, я не вводил. Описывая историческое событие, я беру своими основными персонажами те самые исторические лица, которые в нем участвуют. Персонажи, придуманные у меня, оттеснены на второй план, и они только передают атмосферу обычной нормальной жизни, которая продолжает течь. А моя художественная задача как можно глубже проникнуть в этих исторических лиц, изображая их изнутри, всех. Исторический материал он и является главной задачей книги»[149].

Но с этой задачей Солженицын не справился. Он не создал никаких образов, хотя бы отдаленно напоминающих те образы, которые мы можем найти в самых лучших, хотя и очень различных исторических романах «прошлого времени»: «Три мушкетера», «Унесенные ветром», «Тихий Дон»; а ведь все эти книги читает и сегодня даже самый нетерпеливый российский читатель. Но не смог создать Солженицын и интересных образов реальных исторических лиц: Ленина, Милюкова, Николая Второго, Столыпина, Александры Федоровны, Распутина, Гучкова и многих других. Это всего лишь версии Солженицына, малоубедительные и тенденциозные. Даже апологеты Александра Исаевича оказывались в затруднении, когда им приходилось говорить и писать о «Красном колесе». Например, французский филолог-русист Жорж Нива говорил в одном из своих интервью: «Несмотря на дидактизм, я люблю “Красное колесо”. Эти поиски существенного момента волнуют. Другое дело, нашел ли он ключ!? Я думаю, нет. И долго объяснять, почему. Не в ключе дело, а именно в поисках его»[150]. Для рядового и простого читателя, на которого так рассчитывал Солженицын, это плохая рекомендация.

Ко всему прочему, «Красное колесо» – это незаконченное произведение. Писатель прошел только одну треть или даже одну четверть намеченного пути и не дошел до тех событий, которые могли бы оправдать название эпопеи. Повествование оборвано на событиях апреля 1917 года, когда реальное «красное колесо» еще не начало своего движения. Еще в 1975 году, оказавшись в Швейцарии, Солженицын написал и опубликовал обращение к русским эмигрантам, к людям, которые еще помнили события революции, с просьбой присылать ему любые материалы о революции, даже по две-три страницы. Он просил присылать ему мемуары, письма, дневники, оставшиеся в семьях эмигрантов, журналы и газеты того времени. «Время событий, которые я собираю, – писал Александр Исаевич, – это 1917–1922. Также места событий Петроград, Москва, Могилев, Рязань, Тамбов и губерния, Новочеркасск, Дон, Ростов н/Д, Пятигорск – Кисловодск, по этим местам все, даже самые мелкие черточки.

О Февральской революции (как ее помните).

О петроградской жизни весны-лета 1917 г. Развал армии лета-осени 1917 г. Картины фронта и тыла.

О Москве лета-осени 1917 г.

О московских октябрьских боях. О большевистском мятеже в июле 1917 г.

О выступлении Корнилова.

О железных дорогах времен гражданской войны.

О жизни в Советской республике до конца гражданской войны:

О “военном коммунизме”.

О жизни при белых.

О русской деревне до голода 1921 года.

О гражданской войне на Северном Кавказе и о новороссийской эвакуации…

Цюрих, декабрь 1975 года»[151].

Материалы, которые писатель получил после публикации этого письма, был огромен. Но обработать и использовать в «узлах» Солженицын смог только материалы о Февральской революции и о жизни в Петрограде в марте-апреле 1917 года. Все остальное осталось в большом архиве писателя. Из приведенного плана видно, что Солженицын хотел написать что-то более основательное, чем «Тихий Дон». Он собирал материалы и по Дону, например, о судьбе донского писателя Федора Крюкова, и о судьбе знаменитого «красного» командарма Филиппа Миронова. Но в центре повествования должны были стоять события Гражданской войны на Кубани и крестьянское восстание на Тамбовщине. Этого не получилось, и Солженицын стал доказывать, что отнюдь не Октябрьская, а Февральская революция была в XX веке главным событием в русской и мировой истории.

Но это ошибочная концепция. Февральская революция еще не была социальной революцией, она не перепахала общество, она не уничтожила такие социальные слои, как дворянство, буржуазию, духовенство, купечество, она не была «красной». В российской истории главные деятели Февральской революции не оставили большого следа, и сам Солженицын был очень невысокого мнения об этих людях. Стараясь как можно сильнее унизить политических деятелей из окружения Ельцина, Солженицын нередко называл и называет их «февралистами». Когда в одном из интервью 1998 года Солженицына спросили, какой из демократических деятелей 90-х годов или из депутатов Государственной думы за четыре-пять лет был для него наиболее интересен, писатель ответил: «Я вам советую не тратить время на то, чтобы все это обдумывать. Все эти люди пройдут, и вы не вспомните их. Есть уже много имен, которые гремели восемь лет назад, а сегодня вы их нигде не услышите. Надо думать не о смене лиц, а о процессах, которые идут в нашей стране. Думайте о том, действительно ли мы придем когда-нибудь к демократии, или нет, и как надо начать идти к демократии, к народному самоуправлению. Думайте не о мелькании людей, а о процессах»[152]. Отчасти этот совет был верен, но в «Красном колесе» мы на сотнях страниц могли видеть в первую очередь именно мелькание людей и политиков, о которых историку уже не было большой нужды вспоминать.

Солженицын пытался переломить ситуацию с «Красным колесом». Он читал на встречах с читателями отрывки из этой эпопеи, в которой было немало удачных и интересных страниц и отдельных главок. В 1998 году Солженицын подготовил 65 передач по радио с чтением этой эпопеи. Он читал сам, запись производилась на хорошей магнитной ленте, и все это воспроизводилось на радио. Я слушал отдельные передачи, но вряд ли кто-либо следил за передачами регулярно. Они не вызвали отклика в печати. На основании этих радиопередач Солженицын подготовил даже сокращенную версию «Красного колеса»: вместо 10 томов одно из провинциальных издательств опубликовало «Красное колесо» в четырех томах. Но и это издание не имело успеха. Солженицын решительно возражал тем