Нобелевские лауреаты России - Жорес Александрович Медведев

ответил, что Россия – это не этническое понятие, а понятие истории и культуры. «Россия это совокупность многих наций, крупных, средних и малых, с традиционной взаимной веротерпимостью, с русским языком государственным и межнационального общения, с русской культурой – высокого уровня и большого международного веса, воспринятой образованными слоями всех этих народов. Уже перед 1917 годом управляющий аппарат России был и многонациональным, и всесословным»[183].

Взгляды Солженицына на Россию и на русских как нацию мало менялись в последние 30 лет, когда главной его работой стала огромная эпопея «Красное колесо». Даже не в самом начале этой работы, но лишь в конце 70-х годов Солженицын пришел к выводу, что истинный смысл его нового положения и его главная задача это «отстояние неискаженной русской истории и путей русского будущего»[184]. В 60-е годы таких задач Солженицын перед собой еще не ставил, и главными темами его рассказов, повестей, романов и публицистики были не судьбы России и не национальные проблемы русского народа.

Как известно, в 60-е годы в диссидентском движении и в подцензурной печати образовалось три главных направления общественной мысли и полемики: правозащитники (или демократы-западники), сторонники социализма с человеческим лицом и националисты. Последнее течение было достаточно сильным на Украине, в Закавказье и в Прибалтике, но не в России, где откровенный национализм был непопулярен среди интеллигенции. В «самиздате» это течение было представлено журналами «Вече» и «Земля», которые были связаны в первую очередь с именем Владимира Осипова, а также «Московским сборником», который начал выпускать Леонид Бородин. Оба журнала были разгромлены, а В. Осипов и Л. Бородин оказались в заключении.

На легальном уровне русскую национальную идею развивали в своем творчестве такие известные люди, как Андрей Тарковский, Василий Шукшин, Владимир Солоухин, Вадим Кожинов, Виктор Чалмаев, Петр Палиевский. Очень близки были к ним и писатели-«деревенщики» Валентин Распутин, Василий Белов, Борис Можаев, Федор Абрамов, Владимир Тендряков и другие. Солженицына приветствовали тогда все оппозиционные течения, еще не расколотые сильно дискуссиями 70-х годов. Правозащитники отмечали редкие, но мощные выступления Солженицына против засилья цензуры и против психиатрических репрессий. Социалисты видели в Солженицыне своего союзника в борьбе против сталинизма и находили даже в «Раковом корпусе» признаки этического социализма одного из течений социал-демократической мысли. Националисты писали о народности образов Ивана Денисовича и Матрены у Солженицына и выделяли его рассказ «Захар Калита». Основной темой Солженицына, как об этом писал нобелевский лауреат Генрих Бёлль, была тогда тема человека в неволе – в тюрьме, в лагере, в шарашке, в раковом корпусе, в советском колхозе. Писатель держался в стороне от уже обозначивших себя литературных и политических течений.

Присуждение Солженицыну Нобелевской премии по литературе за 1970 год, его все более отрытая борьба с режимом, наконец, публикация на Западе «Архипелага ГУЛАГ» и высылка писателя из Советского Союза сделали Солженицына самым известным и авторитетным писателем, к каждому выступлению которого прислушивался в середине 70-х годов почти весь мир. Именно в это время Солженицын опубликовал свои главные программные документы и статьи: «Письмо вождям Советского Союза», «Образованщина», «На возврате дыхания и сознания», «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни», в которых и изложил свои «генеральные идеи» – в основном о бедствиях и судьбе русского народа. Эти статьи вызвали тогда множество откликов в нашем диссидентском движении главным образом критических. Разочарованы были и многие поклонники Солженицына на Западе. Как писал известный публицист и один из ведущих авторов газеты «Нью-Йорк таймс» Хедрик Смит, «Восхищение Александром Солженицыным сменилось на Западе запоздалым разочарованием, которое показало, что иностранцы по-прежнему не понимают ни этого человека, ни национальной сути России вообще. Солженицын сбил с толку Запад, не оправдав его ожиданий. Для людей Запада было потрясением, что в появившемся манифесте писателя предлагалась не модель свободного общества, основанного на достижениях современной науки и цивилизации городского типа и органически входящего в современный мир, а мистическое видение будущего, обращенного к прошлому, мечта о возрождении святой Руси, путем ее обращения внутрь себя и отрицание XX века. Иностранцы находили идеи писателя неуклюжими и архаичными. Однако для множества русских людей целый синдром чувств и настроений писателя, определяемых его склонностью к религиозному русофильству, имели большую притягательную силу. Солженицын более ярко выразил глубокую тоску по русскому прошлому, романтизму сельской жизни, возрождающийся интерес к православной религии и к великому русскому национализму»[185].

Известный американский советолог, историк и публицист Харрисон Э. Солсбери был более академичен в своем анализе новых программных статей Солженицына. «Будучи прочно связан с прошлым, – отмечал Солсбери, – Солженицын извилистыми нитями славянской традиции, славянского языка, славянских обычаев и жизнестойкой философией Русской православной церкви соединяет с прошлым будущее России. Далеко не отвергая русского национализма, он гордится им, как величайшей традицией России, и с презрением отзывается о западной демократии. Бог и религиозные убеждения лежат в основе философии Солженицына. Подобно евангелическому пастору он призывает своих русских читателей и Россию вступить на путь национального раскаяния, являющегося “единственно возможной исходной точкой для духовного роста”. Наиболее ожесточенные выпады он направляет против интеллигенции с ее культом фальшивых кумиров. Фактически он ставит под сомнение сам факт существования в России подлинной интеллигенции, класса, деятельность которого была бы одухотворена благородными идеалами борьбы за лучшее будущее народа и страны. Так называемую интеллигенцию в России составляют материалистически мыслящие индивидуумы, движимые стремлением к привилегиям, материальным и личным целям. Философия Солженицына обрисовывается таким образом как единое и сложное целое, явно коренящееся в традиционной славянофильской мысли XIX века и включающее убеждение в достоинствах русского православия. Современные методы управления представляют для него мало интереса. Крестьяне совершили революцию не ради свободы и культуры, а ради земли, которой они так и не получили. Но Солженицын верит, что именно в крестьянской массе существует сила, способная освободить Россию от кошмаров XX века»[186].

Не только диссиденты, но и советская интеллигенция, которую Солженицын презрительно называл «образованщиной», не могла, естественно, принять такой проповеди Солженицына. Резко критически она была встречена и среди значительной части эмиграции. Враждебное отношение к российской интеллигенции было характерно в начале XX века для всех почти российских религиозных философов, но также и для большевиков; в этом Солженицын не был оригинален. Но в середине 70-х годов мало кто мог ждать, что главной силой российского возрождения станет крестьянство.

Впрочем, и среди западных интеллектуалов Солженицын быстро терял популярность. Новые и многочисленные выступления Солженицына в 1976–1979 годах, на этот раз с резкой критикой не Советского Союза, а самого Запада, западной политики, западных газет и телевидения, всей западной цивилизации, людей Запада, которые «забыли Бога» и уже два или три столетия идут по «неправильному пути», – все это крайне усилило разочарование западных политиков и интеллектуалов в Солженицыне.

Знаменитый русский писатель обрушился с критикой на мыслителей европейского Возрождения, он объявлял одним из самых больших заблуждений западной цивилизации те гуманистические идеи, которые утверждают человека высшей ценностью мира и центром мироздания. Нет, заявлял Солженицын, человек слишком слаб и несовершенен, он никогда не сможет сам освободиться от корыстолюбия, зависти, тщеславия и множества других пороков, и поэтому он не может быть «мерой всех вещей на Земле», как об этом заявляют сторонники гуманистического мировоззрения. Таким образом, и западные интеллектуалы попадали в разряд презираемой Солженицыным «образованщины».

Но выступления Солженицына было трудно игнорировать, и с ним приходилось вступать в открытую полемику. К тому же и теперь некоторые из литераторов и советологов продолжали восхвалять Солженицына, приветствуя почти каждое его слово и заявление как откровение. В Западной Европе это был в первую очередь Жорж Нива, автор книги «Солженицын»[187] из большой серии книг «Писатели на все времена», выпускаемых издательством «Сей» (лишь три книги из этой 104-томной серии были посвящены живым классикам. В Израиле это была в первую очередь Дора Штурман, автор нескольких книг о Солженицыне, одна из которых была специально посвящена публицистике и взглядам писателя[188]. В США это был обозреватель газеты «Вашингтон пост», журнала «Ньюсуик» и комментатор телевидения Джордж Ф. Уилл, который считал появление и проповедь Солженицына едва ли не главным событием XX века. «На протяжении двух столетий, – писал Уилл, – на род человеческий обрушивались ложные концепции сначала физики, потом биологии и психологии, потом социологии, а сейчас биохимии, с помощью каждой из которых нас разными способами старались убедить, что человек не свободен, что он является порождением обширных безличных сил и что отдельные личности не имеют