Следы на воде - Роман Евгеньевич Суржиков

Дитрих ужаснулся:

- Отчего ж ты раньше не рассказывал? Я б наскреб денег и выкупил твою супругу!

- Да потому и не рассказывал, что у вас доброе сердце. Не ровен час, и правда подкинули бы мне подарочек в женском виде. А на кой мне это счастье? Нет уж, герр поручик, я столько не выпью. Вот стало у вас худо с деньгами – теперь можно рассказать без опаски…

Они выпили за добрые сердца и за мудрость Милоша, и за силу выпивки. Потом Дитрих заявил:

- Скверно на душе… Пойдем погуляем. Хочу увидеть что-то омерзительное.

Забрав с собой початую бутылку, они пошли бродить по улицам Хофштадта. Ноги несли Дитриха в самые мрачные закоулки, глаз выхватывал изнанку мира, обычно обходимую вниманием.

Камни-лопатники ездили телегами по ночным улицам и сгребали обильно рассыпанный за день навоз. Мостовая отчаянно смердела. Сотни тысяч коней наваливали на нее кучи, навоз забивался в щели между булыжников и гнил в летнюю жару.

Посреди сухого русла Вунды кто-то копошился, кто-то ворчал, кто-то стонал. Русло считалось священным местом, многие забирались туда ради благости и успеха в деле. Больные обтирались грязью, чтобы исцелиться; бродяги варили похлебку из водорослей; лишенные ума рыли ямы, чтобы спать в священном грунте. Извилистая ямина русла лежала в полной темноте, потому ее любили также воры и бандиты. Там они пересиживали ночь вдали от городовых – ни одна облава не сунется в русло.

Дитрих пил на ходу и наслаждался мерзостью родного города. На ее фоне он поднимался в собственных глазах, но ощущал в то же время и странную симпатию к уродству.

У Молочного моста под фонарем дежурили девки. Одна бледная, тщедушная подошла к нему:

- Не желает ли добрый господин?..

Ей было на вид лет тринадцать. Конечно же, камень на шее, клеймо на голой руке.

- Мала ты для этого дела.

- Я все умею. Идем со мной, добрый господин.

- Это гадко, - Дитрих стряхнул с себя ее руку. – Думаешь, я лягу с ребенком?

- Ложиться не обязательно…

Он оттолкнул ее и бросил марку.

- Возьми, исчезни с моих глаз!

Она взяла, но не отстала.

- Мой хозяин очень разозлится, если никого не приведу. Пожалуйста, пойдем…

Хмель бушевал в нем. Дитрих сказал жестоко, не смягчая правды:

- Судя по виду, у тебя чахотка. Скоро встретишь Сеятеля. Тебе бы об этом волноваться, а не о хозяйском гневе.

Девка не обиделась, лишь пожала плечами:

- Так поэтому никто и не хочет…

Отвадив ее, Дитрих с Милошем двинулись дальше. Через квартал увидели еще кое-что. На перекрестке валялась дохлая кобыла. Группа камней пилила труп на части и закидывала куски в телегу. Денщик заинтересовался, вступил в разговор:

- Братцы, а что вы делаете с частями?

- Знамо, что: сортируем. Требуху – на псарни, кости – на муку, мясо – ну, коли свежее…

Лошадь смердела так, что выворачивало желудок, однако червей еще не было.

- Свеженькая, только день лежит. В колбасный цех отправится.

Милош сообщил:

- Чтобы вы знали, братцы: у нас в полку вашу работу производила артиллерия. Вот месяц назад: скачет против нас сотня коней. Герр поручик командует: «Картечью - пли!» И двадцать лошадок враз на фарш переработались.

- Так то живые, - возразил камень. – С ними легче…

Дитрих смотрел со стороны и пытался понять себя. Что он чувствует по отношению к этим труповозам, к девкам, к лопатникам? Превосходство? Но оправдано ли оно? Поди, никто из них никогда не убивал человека… А может, напротив, близость? Может, в нравственном плане он столь же грязен, как камни – в телесном?.. Ну, нет. По меньшей мере, два отличия между ними имеется. Первое – дворянская честь. А второе – само наличие этих сомнений. Камни не пытаются стать чище, Дитрих же только об этом и думает. Желание подняться над собой уже ставит человека выше грязи.

- Глядите! – закричал камень.

Гигантское черное нечто заслонило луну. Густая тень накрыла улицу, на вдох испуг сковал всех.

А потом затмение кончилось. Черное тело продвинулось дальше по небу, открыв луну и само подставившись ее лучам. То был трехмачтовый самолет – огромный, как линейный корабль. По ночной поре он шел без огней и колокольного звона, даже без парусов; безмолвным темным силуэтом проплывал над столицей. Лишь белый штандарт лейб-гвардии с ликом Сеятеля колыхался за кормой, а длинный ряд орудийных портов был открыт, подставив лунному свету стволы пушек. От своего безмолвия, от благородной сдержанности блеска самолет выглядел во сто крат более величавым. Благоговение охватило и Дитриха, и камней. Они не сводили с великана глаз, пока тот не достиг Шлисселя и не скрылся за его стенами.

- Чудо чудное! – воскликнул кто-то.

Дитрих согласился: то было чудо.

Они вернулись домой глубокой ночью. Сила шнапса бурлила в жилах поручика. Ни страха, ни робости перед женой он не питал.

- Идем со мной, - велел денщику. – Сегодня поспишь у нас в гостиной.

Вдвоем ввалились в квартиру, разбудили и напугали служанку. Милош остался в гостиной, Дитрих скинул обувь и распахнул дверь спальни.

- Жена! Я вернулся!

Мари пошевелилась, еще не поняв спросонья. Он как был, в одежде, завалился рядом, охапкой подгреб ее к себе.

- Твой муж пришел!

Вот тут она начала соображать.

- Что?.. Ты почему одет?.. И смердишь… Да ты же пьян!

- Ага, жена, я пьян в доску. Помоги раздеться!

Мари вскочила и толкнула его в бок:

- А ну, вставай! Что ты удумал? Не смей лежать в таком виде!

- Амм… это мой дом! Как хочу, так и буду лежать. Давай, раздень меня.

Жена опешила от такой наглости. Замешкалась, растерялась… Вдруг увидела открытую дверь гостиной и денщика, переминавшегося с ноги на ногу.

- Это еще что?!

- Милош, мой денщик.

- Вижу, что Милош! Что он тут делает?! Только его не хватало!.. Черти лысые, да он тоже набрался!

Мари мигом поняла, что бить противника лучше по частям. Надела халат, выбежала в гостиную, обрушилась на денщика:

- Пошел вон, свинья! Пьяная дрянь! И сам набрался, и Дитриха споил. Вон отсюда!

Поручик подскочил к жене:

- Не смей! Милош будет спать у нас.

- Мы решили, что он спит с рабами фрау! Здесь ему нечего делать!

-