Инженер. Система против монстров - 11 - Гриша Гремлинов

приказы, и люди послушно идут выполнять. Алексей Иванов одобрительно кивает Искре, та улыбается ему той улыбкой, какой девушки никогда не улыбались Максиму. Алексей Иванов со своим роботом, окружённый дронами, и ему всё подчиняется — техника и люди. У него есть всё. А у Максима нет ничего.

И ещё одно, на самом дне. Не воспоминание даже, а так… тёмная зависть. Густая, как смола. Желание, чтобы этот выскочка, этот «технократ», эта самовлюблённая сволочь хоть раз получила по морде. Чтобы кто-нибудь снял с него корону. Чтобы он понял, каково это — стоять внизу и смотреть, как наверху сияет другой.

Зултакар отвёл посох. Нить света втянулась обратно в череп. Челюсти захлопнулись.

Максим открыл глаза. Дышал тяжело, рывками. Будто его только что вывернули наизнанку и встряхнули, чтобы вытряхнуть всё лишнее. Лоб горел.

Лич стоял всё так же неподвижно. Только наклон головы стал чуть глубже, словно у врача, который только что закончил осмотр и теперь раздумывает над диагнозом.

— Любопытно, — произнёс Зултакар. — Очень любопытно. Вот он, корень. У нас с тобой, смертный, общий враг.

— Что? — выдохнул Максим.

— Алексей Иванов.

Максим вздрогнул всем телом.

— Я… — он сглотнул. — Я не…

— Не отнекивайся, — мягко прервал Зултакар. — Я только что был в твоей голове. Там громко. Очень громко. Имя «Иванов» звенит у тебя в висках, как треснувший колокол. Ты его ненавидишь, Максим. Не за дело, не за обиду — просто за то, что он есть. Это самая чистая ненависть. Самая полезная.

Максим молча уставился в пол.

— Ты ушёл не от фракции, а лично от него, — продолжил лич. — Ты пошёл искать свободу. И что нашёл? Пустой город. Голод. Чудовищ. Я предлагаю тебе кое-что получше свободы, смертный.

— Что? — тихо спросил Максим, не поднимая головы.

— Силу.

Зултакар наконец сделал ещё один шаг. Теперь его длинная сухая фигура нависала над парнем. От лича пахло чем-то странным — не гнилью, как Максим ожидал, а сухой пылью и старой бумагой, как в библиотеке.

— Я дам тебе силу, Максим Орлов, — произнёс лич. — Не такую, как у твоего «технократа». Побрякушки из железа, дроны, бронированные игрушки, стреляющие металлом палки. Нет, я дам тебе настоящую силу. Ту, перед которой смертные падают на колени, потому что не понимают её природы. Ты будешь смотреть, как Иванов стоит перед тобой на коленях. Ты будешь решать, дышать ему дальше или нет. Хочешь?

Максим поднял голову. Глаза у него блестели. В них была одновременно паника и отвращение. Но где-то на самом донышке вспыхнул крошечный огонёк, маленький, мерзкий, но свой.

Он быстро опустил взгляд. Стало стыдно даже перед мумиями.

— Отпустите меня, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не хочу никакой силы. Я просто домой хочу. То есть… куда-нибудь. В любое место. Я уйду далеко. Я никому ничего не скажу.

Зултакар вздохнул. Из его иссохшей груди вырвался долгий, шелестящий звук, в котором слышалась почти человеческая усталость.

— Смертный, — произнёс он терпеливо, как взрослый, объясняющий ребёнку очевидное. — Ты не понимаешь. Ворота закрыты не для того, чтобы ты не вышел. Они закрыты, чтобы ты не сбежал от собственного шанса. Я никого силой не держу. Я просто не выпускаю тех, у кого ещё не закончилось дело со мной.

Он сделал паузу. Багровые огни в глазницах вспыхнули чуть ярче.

— Если ты выйдешь сейчас, ты умрёшь в первую же ночь. Не в моей башне — где-нибудь в подворотне, от зубов какой-нибудь мрази девятого уровня, а то и ниже. И умрёшь ты обиженным. Безымянным. Никем. Подумай. Это не страшилка, а банальная логика.

Максим судорожно глотнул воздуха.

— А если… — он облизал пересохшие губы. — Если я соглашусь… что будет?

— А вот это уже разговор, — Зултакар чуть отступил, давая ему пространство. — Если согласишься, у тебя будет цель. Будет покровитель. Будут способности, о которых твой Иванов и мечтать не смеет. И будет — это главное, смертный, слушай внимательно — будет день, когда ты вернёшься. Не штрафником, а хозяином.

Кап. Кап. Вода продолжала разбиваться о камни.

Максим думал долго и мучительно. Лицо у него ходило ходуном — то перекашивалось, то застывало. Перед глазами стояло столько всего сразу, что нельзя было ни на чём сосредоточиться. Но поверх всего он слышал спокойный, уверенный голос Алексея, который всегда знает, как правильно, и который никогда не спрашивает, согласны ли с ним остальные.

Максим зажмурился. По щеке скатилась одна-единственная слеза. Он её даже не вытер.

— Согласен, — выдохнул он совсем тихо.

— Громче, — потребовал Зултакар. — Произнеси громче. Это ведь не для меня. Это ты сам себя должен услышать.

Максим набрал воздуха в грудь.

— Согласен! — почти выкрикнул он. И тут же сжался, испугавшись собственного голоса.

Багровые огни в глазницах лича довольно прищурились — если такое движение вообще возможно у того, у кого нет век.

— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, смертный. Это правильный выбор. Единственно правильный.

Максим открыл глаза. Сердце колотилось, но уже как-то иначе. Уже не от чистого ужаса. Что-то изменилось. Стало… легче? Тяжелее? Он не мог разобраться.

— Что мне делать? — спросил он почти шёпотом. — Как мне… ну… служить?

— Сперва нужно подготовиться, — отозвался Зултакар буднично, словно речь шла о приёме у целителя. — Ритуал, привязка. Без этого ты для меня — просто говорящий мешок мяса. Слабый звук в шуме мира. Чтобы я мог дотянуться до тебя на расстоянии, чтобы я мог давать тебе силу и забирать её, нужно поставить якорь. Внутри тебя.

— Я… — Максим попытался представить, что значит «якорь внутри», и не смог. — Это больно?

— Да, — ответил Зултакар без всякой жалости. И добавил: — Но потом ты привыкнешь.

Он шагнул ближе.

Максим почувствовал холод — настоящий, могильный, идущий от тёмных одежд лича и сгустившийся в воздухе. Запах пыли усилился. Зултакар стоял теперь так близко, что Максим видел тонкие линии трещин на его серой коже, обтягивавшей череп. Видел, как в багровых огнях глазниц гипнотически переливаются крошечные искры.

И не сразу заметил, как в правой руке Зултакара что-то возникло. Из тени между сухими пальцами лича соткалось тонкое, длинное лезвие. Чёрное, как обсидиан. Изогнутое. С рукоятью, обмотанной чем-то, похожим на старую жилу. По клинку шли мелкие руны — едва различимые,