Восток и Запад после Империи - Егор Станиславович Холмогоров

Низовый довольствуется одним паханием и боронованием; верховый дважды сию работу отправлять принужден бывает, первый раз под пар, а другой под посев», — писал в XVIII веке русский географ И. И. Лепехин (Цит. по Дулов 1983: 58).

При этом работа была отнюдь не столь бессмысленным делом, как полагает Л. В. Милов. Русская природа — мать сердитая, но и отходчивая. То, что она отобрала у крестьянина в один сезон, она компенсирует в другой. Как отмечал Н. Л. Рубинштейн:

«В силу зависимости урожаев от климатических условий плохой урожай озимого хлеба большей частью частично компенсируется в итоговом показателе за год удовлетворительным урожаем ярового и наоборот» (Рубинштейн 1959: 357).

Огромность России также работала на русского мужика. Редко когда случалось, что хлеб не уродился по всей стране. Если неурожай случался в одной области, то и средствами рынка, и при посредстве власти он компенсировался урожаем в другой. Нужна была специфическая конструкция власти в 1932 году, чтобы случившийся посреди мирного времени неурожай превратился в ничем не компенсируемый мор в стране — экспортере зерна. Ничего «нормального» для русской истории тут не было, напротив, это противоречило выстраиваемым ею столетиями механизмам русской самозащиты, сломанным после 1917 года.

Трудящийся от зари до зари великорусский крестьянин и расслабляющийся всю зиму после короткой страды великорусский крестьянин — это не один и тот же крестьянин в два разных времени года, а два разных великорусских крестьянина в двух разных точках русского пространства.

Один может себе позволить не работать. Другой не может себе этого позволить, и потому трудится систематически с постоянным напряжением. Л. В. Милов совершенно справедливо заметил, что количество человекочасов, нужных русскому крестьянину для того, чтобы получить приемлемый урожай — значительно больше, чем на Западе Европы. Но он сделал из этого два сомнительных вывода. Первый — что по этой причине урожай у великорусского крестьянина будет меньше, так как ему не хватит для работы сил. Второй — что по этой же причине он будет обрабатывать землю менее тщательно, пустившись в игру на авось с непредсказуемой погодой.

Из характеристики Лепехина, подтверждаемой приводимой Дуловым статистикой и цитируемыми самим Миловым русскими пословицами, мы видим совсем другое. Никакой «авось» великоросс на своих скудных землях позволить себе не может. Вставая с первыми петухами, он должен идти на скотный двор, собирать навоз, сваливать его в яму с соломой с тем, чтобы удобрить свою озимую пашню, отправляется двоить и троить пашню, чтобы получить урожай немногим меньший, чем у поляка на Висле или веселого малоросса на Десне.

Этот угрюмый, сосредоточенный, глубоко религиозный, умеющий читать каждую примету в поле и лесу, на небе и под землей человек не признает никакой игры со случаем и не выжидает удачи, твердо помня, что «нужда не ждет поры». Ему не на кого полагаться, кроме Бога, своего труда и навоза своей скотины, и на этой тройной закваске он вырастил свою великую державу, которая присоединила и хлебодарный Воронеж, и луговитую Двину, и сенную Илимскую пашню, и саму Вислу, дошла и до Берлина, и до Парижа, и до Пекина.

Разница в 700 дополнительных человекодней на 100 гектар пашни между центральным нечерноземным и центральным черноземным районами — такова цена судьбы великоросса. Представить себе, чтобы посреди подобных трудов его охватил «скептицизм», совершенно невозможно — быть «скептиком» тут так же некогда, как и быть «игроком». «Уродится не уродится, а паши». Будешь пахать — будешь во славе, не будешь пахать — умрешь.

В этом, пожалуй, главная психологическая проблема концепции академика Милова. Дело не только в том, что она пронизана апологией самых отвратительных черт исторической государственности, рассматривает «прелести кнута» не как чрезвычайное явление русской истории, а как само условие исторического процесса на Русской равнине. Эта апология плетки и нагана была бы половиной беды.

Беда этой концепции в том, что она пронизана последовательным и убежденным неверием в силы того самого великорусского пахаря, о котором трактует. Она сводит на нет его удивительные усилия по строительству жизни и созиданию великой христианской цивилизации на ледяных северных просторах. Тысячелетнее усилие русского народа игнорируется или, в лучшем случае, приписывается государству в его деспотической ипостаси и его безграничной жестокости.

Если присмотреться к русской истории попристальней, ощущение повальности этих жестокостей значительно поубавится. Согласное и радостное сожитие государства и народа редко отмечается в летописях, но это не значит, что его в действительности не было. Столь невыносимое, как выходит по историческому мифу нашего западничества, государство просто не просуществовало бы столь долго.

К сожалению, историческая мысль Милова остается в плену формулы С. М. Соловьева: «Природа для Западной Европы, для ее народов была мать, для Восточной, для народов, которым суждено было здесь действовать, — мачеха». Богатство и сложность русской природы сводятся последователями этого учения к сумме активных температур.

Совершенно незамеченными остаются сотни даров, которыми природа одарила великоросса, обделив ими всех остальных.

Уникальная система ближних и дальних коммуникаций по немыслимому переплетению бесчисленных рек, позволившая приобрести в эпоху низких скоростей неохватную территорию, ставшую кладовой ресурсов и для международной торговли Нового времени, и для промышленного развития времени новейшего.

Практически неисчерпаемые запасы леса и возможность за счет подсеки производить урожайный спурт, мало того — сеять пшеницу у 60-й широты, где она, казалось бы, совершенно немыслима.

Возможность легко переключаться в самых северных районах с аграрной на высокопродуктивную и создающую огромную прибавочную стоимость, высокодоходную промысловую деятельность — будь это бортничество или добыча пушнины, рыбная ловля или солеварение. Русь имела привилегию, о которой многие другие народы могли только мечтать, — своим хлебом поддерживать обширный промысловый класс, который зарабатывал для страны деньги.

Сама пустота на северо-восточной границе, дававшая возможность двигаться, не встречая сопротивления враждебных цивилизаций, — разве не была она благом? Представим себе русских стиснутыми враждебными народами, как, к примеру, другие славяне — словаки в Карпатах? Представим себе, что на пути многократного расширения России на Восток стояла бы преграда в виде океана или другой развитой цивилизации?

«Географические факторы играли важную роль в изменении менталитета западноевропейцев и русских в процессе колонизации. Джон Эллиот говорит, что «пересечение этого «пугающего океана» глубоко засело в сознании поколений европейских мигрантов». По прибытии в Новый Свет совершенно иные климат, растительный и животный мир убеждали колониста в том, что он начал новую жизнь. В конце концов, в Глочестершире не встречаются кенгуру. У русского колониста, продолжавшего традиционное движение своих предков вдоль рек или по направлению к степям, не возникало такого чувства инакости. В сегодняшней России отсутствие такого сильного чувства различия между родиной и колонией может иметь важные последствия для легитимности