Утопающий во лжи 16 - Лев Жуковский

никого, лишь я сам, и тишина, а также далёкие отзвуки моего собственного дыхания. И я с лёгкостью мог откатить время вспять. Пусть ненадолго, пусть это обошлось бы мне дорого, пусть пришлось бы заплатить памятью или частицей силы, но разрушить мою обитель, мой почти-божественный домен, нельзя было даже самым чудовищным оружием. Так я говорил себе. В это я хотел верить.

Хотя, и тут, признаюсь, демон был, возможно, прав, это место не могло быть истинным доменом. Ибо для работы божественных доменов нужна энергия веры, а уж чего-чего, а этой жалкой скверны у меня не было и в помине. Никто не молился мне. Никто не помнил моего имени. Я был забыт так глубоко, что и сама Бездна, казалось, потеряла мой след.

Все эти мысли пронеслись за считанные доли мгновения, в тех тридцати сознаниях, которыми я так гордился, в тех тридцати зеркалах, что отражали мир со всех его сторон в моей обители. И в этот самый миг, метка Тзинча на руке безымянного демона начала мерцать. Глубокое, чернильное мерцание, в котором не было ни честности, ни покоя, лишь насмешка изменчивого Бога, лишь шёпот того, кто плетёт нити мироздания, превращая их в петли прерывающие судьбы.

И в двух сражениях, что велись сейчас в моих покоях, кровавых, отчаянных, полных воплей и треска ломаемой плоти, вдруг наступило мгновенное затишье. Демон перестал атаковать. Из ледяной паутины, что сочилась с его пальцев, он принялся выплетать узор, сложный, безупречный, насыщенный светом ритуальный круг, и руки его двигались с такой невероятной скоростью, что я не успел среагировать. Тридцать моих сознаний, и ни одно не смогло перехватить его замысел вовремя. Узор расцветал, словно жуткий цветок из инея и сияния, и в каждом его лепестке я читал собственную гибель.

В этот же миг количество вероятностей начало делиться. Пять. Десять. Двадцать одновременных отражений реальности. В них был только я, и это чудовище, с усмешкой смотрящее на меня. В каждом потоке, в каждой ветви возможного будущего, он. Везде. Всюду. И на каждом из его лиц, одна и та же холодная, древняя усмешка, в которой не было ни ярости, ни торжества, лишь спокойная уверенность охотника, дождавшегося своей добычи.

— Ты явно не ведаешь правил хорошего тона, — пророкотали десятки его проекций одновременно во всех возможных вероятностях реальности, и голоса их слились в единый хор, в котором тонули мои собственные мысли. — Забыл, как приветствовать древних Лордов? Неужели ты так и не узнал меня?

Двадцать вероятностей. Двадцать клинков, занесённых надо мной в двадцати отражениях яви. Не оставляя мне и шанса остаться в живых. И, что было страшнее всего, с самого его появления я не ощутил в нём ни толики страха, ни единой эмоции смертного создания. Он не боялся погибнуть. Ни жажды крови, ни ярости, ни даже банального любопытства. Лишь холод. Лишь то спокойствие, что охватывает палача, когда работа подходит к концу.

И это пугало.

Ведь я не был глуп, не так глуп, как эта безумная, отчаявшаяся Алатея, что надеялась хотя бы победить, не говоря уж о том, чтобы поработить даже титана, не говоря о Лорде Бездны. Я знал цену силе. Я знал, как выглядит подлинная мощь.

— Так что либо склонись передо мной, либо попрощайся с длинной, но бессмысленной жизнью, — продолжали говорить его проекции, и в голосах их сквозило нечто почти сочувственное — Хотя нет… скорее всего, слепок своей души ты где-то ещё оставил, не правда ли, маленький пенек? Но это не беда. Со временем я найду и его. Но своей темницы ты лишишься, маг!

С какой-то непередаваемой, горькой усмешкой произнёс он это — древний Лорд…

Называть его имя мне было страшно. По-настоящему страшно, впервые за многие тысячелетия пролетевшего мимо меня времени. Ибо именно он поклялся найти меня даже на том свете, и нашёл ведь.

Все эти мысли метались панически в моих тридцати сознаниях, количеством которых я ещё мгновение назад так гордился, а теперь, теперь они казались мне лишь тридцатью трещинами, через которые в меня вползал ужас.

И в одном из этих сознаний, в самом дальнем, самом тёмном, том, что хранил поглощённую память ничтожной души мирайт Алатеи, внезапно всплыла информация. Холодная, как приговор. Словно бы именно это чудовище много лет назад встречалось ей, и не под именем Таталема Со, под которым он ходил среди миров, прикрываясь, словно плащом…

…но под именем АФЕТ.

Глава 15.1. Не стоит переоценивать свои силы. Старик Ирчин.

Страх, древнейший предатель всякой души. Он выдаёт того, кто прячется, и быстрее любого клинка вспарывает покровы лжи. Этому существу хватило всего лишь доли мгновения слабости, крошечной, едва уловимой судороги сопротивления его воли, чтобы пламя его души просочилось сквозь искусно сплетённый покров. Тысячная часть удара сердца, не более. Для смертного такая вспышка осталась бы незамеченной, как падение пылинки в кромешной тьме склепа. Но для меня этого хватило с избытком.

Я увидел его. Узнал. Постиг и то, как он этого достиг, каким извилистым, кропотливым путём пришёл к своему проклятому могуществу.

И в груди моей поселилась горечь. Подлинная, тягучая, изводящая, словно медленно тлеющий уголь под рёбрами. Алчная моя душа корчилась и стонала от досады, ибо ясно было, стоит мне сейчас, поддавшись порыву, обрушить волю свою и расколоть этот хитро сплетённый, изолированный осколок реальности, сокрытый в безграничных просторах Бездны, и всё. Все сокровища, все знания, все тонко сотканные плетения чужой души канут в небытие, развеются ветром забвения. И ни единой крупицы, ни жалкой пылинки богатств этой откормленной, зажиточной твари мне не достанется.

Эта дилемма терзала меня изнутри похлеще иной раны. Что хуже всего, я чувствовал, и сам чародей знал это. Знал, понимал, учитывал в своих планах. Знал, что древний Лорд демонов не из тех, кто крушит мироздание ради самого пьянящего чувства разрушения. Что такому, как я, нужна добыча, а не пепел.

Маг был силён, не отрицаю. Сила его, тёмная и тяжёлая, как корни древнего дуба, уходила в самые потаённые слои эфира. Но он слишком положился на законы этого места, на самим же выкованные оковы, что верой и правдой служили ему века, а быть может и тысячелетия. Этот уникальный осколок замедлял время, разрезал вероятности на отдельные, вполне осязаемые потоки реальности, каждый со своим течением. Чародей привык видеть в эфире узоры грядущего, читать вязь судеб. Привык — и потому ослеп к собственному пределу.

С моим же уровнем разума и восприятия, мне не составило большого труда разобраться