Бессмертная стрекоза - Дмитрий Борисович Воденников

по-прежнему на черно-белой пленке. И вот сознательным усилием режиссерской воли постановщик с потерявшейся на время фамилией отменяет страшный реальный конец. Вагон, лязгнув, вдруг отцепляется, состав смерти идет дальше, а последний вагон тормозит и останавливается. Двери товарняка разъезжаются, и дети, подростки и сам Корчак выпрыгивают из него – и бегут-бегут по изумрудному огромному полю, потому что именно в этот момент в фильм приходит почти нереальный цвет.

Удивительная аберрация памяти.

Я потом вспомнил утром фамилию режиссера.

Это Анджей Вайда («а, ну да»). Фильм так и называется «Корчак».

Я нашел этот фильм перед тем, как писать текст.

Да, вагон отцепляется, да, двери в вагоне разъезжаются, да, дети выпрыгивают на свободу, помогая младшим выбраться, да, они бегут вместе с Корчаком в поля, под флагом со звездой Давида. Но никакого цвета там нет. Фильм так и остается черно-белым, даже еще более туманным. То есть это я дорисовал, допридумал вдруг появившийся почти мультипликационный изумрудный цвет, этот разрыв в оптике, этот цветной шов.

И мне жаль, что сам Вайда этого не сделал.

Существует свидетельство очевидца об отправлении Корчака и его детского дома из гетто в Треблинку:

Я был на Умшлагплаце, когда появился Корчак с Домом сирот. Люди замерли, точно перед ними предстал ангел смерти… Так, строем, по четыре человека в ряд, со знаменем, с руководством впереди, сюда еще никто не приходил. «Что это?!» – крикнул комендант. «Корчак с детьми», – сказали ему, и тот задумался, стал вспоминать, но вспомнил лишь тогда, когда дети были уже в вагонах. Комендант спросил Доктора, не он ли написал «Банкротство маленького Джека». «Да, а разве это в какой-то мере связано с отправкой эшелона?» «Нет, просто я читал вашу книжку в детстве, хорошая книжка, вы можете остаться, Доктор…» «А дети?» «Невозможно, дети поедут». «Вы ошибаетесь, – крикнул Доктор, – вы ошибаетесь, дети прежде всего!» – и захлопнул за собой дверь вагона.

Как же на самом деле хотелось, чтобы либо в этот момент, либо потом страшное пространство разорвалось, чтобы образовалась изумрудная щель, через которую детям бы дали выбраться из взрослой смерти – и побежать.

– А мы-то думали, вы не хотите.

– Нет, мы хотим.

…Так разрывается пространство. Как там у меня в середине текста было?

«Я бы хотел написать текст-драму, текст-триллер, текст-детектив, текст-плач. Плач рыбы. Иногда я вижу людей и думаю: ты, я, он, она – рыба, эта рыба плывет и плачет. Но этого никто никогда не видит: кругом же вода. Целый океан слёз. Но и внутри само́й рыбы есть такой же соленый горький океан. И эти слезы нам никогда не выплакать».

Счастье

Чем дольше живешь на этом свете, тем яснее понимаешь, что счастье – это то, что всегда с тобой. Мы просто забыли (я – забыл, ты – забыла, они – забыли, но вот я вспомнил теперь и не забуду уже никогда), что счастье – это почти как спички: что оно всегда с тобой, просто сейчас они завалились в карман или за подкладку. Но оно всё равно ЗДЕСЬ. И ни от кого не зависит. Ни от чужой любви, ни от нашей удачи, ни от нашего положения дел, ни от нашего не-одиночества. Оно – ПРОСТО ЕСТЬ. Даже если мы часто бываем несчастны. Это наш внутренний остов, скелет, состав крови, кальций в наших костях.

Та же Тушнова однажды написала (и эти стихи тоже спели, и та же певица, кстати, спела, что и про «Не отрекаются любя»):

Счастье – что оно?

Та же птица:

Упустишь и не поймаешь.

А в клетке ему томиться

Тоже ведь не годится,

Трудно с ним, понимаешь?

Понимаем. И однажды мы с тобой испугаемся счастья.

Нет, не нашего общего, совместного счастья, нажитого непосильным трудом, как говорили в старину. Просто отдельно, каждый своего.

Счастье вообще вещь труднопереносимая: несешь его, несешь, а люди не созданы для счастья, это только птицы – для полета, какая-нибудь там ласточка. А попробуй ее на землю опустить – не взлетит. Вот так и мы: несем свое счастье, несем, а ножки-то подгибаются.

Нам печаль ближе, ну, если не печаль, то недовольство, тоска. Там мы как-то освоились: обстановку завели, стульчики поставили, на телевизор – салфетку. А со счастьем не справиться: стучит и стучит синей жилкой, смотри, чтоб инсульт не хватил.

Антоний Сурожский однажды шел по южному берегу моря во Франции с горькой русской женщиной: она уже пожила, побилась, позолота пооткололась, слезла с нее, и она всё жаловалась на жизнь, жаловалась, говорила о том, «как жизнь ее обошла, как люди ее обидели, как все бессмысленно, как все зло». Остановилась перед кустом колючек и воскликнула: «Вот это и есть жизнь». А за кустом – простор, солнце сияет, вода блестит, широкое французское море. А она на куст смотрит и стонет.

«Вы же жизнь не видите, вы на нее как на этот куст колючий смотрите, – говорит ей Антоний Сурожский, в миру Андрей Борисович Блум. – И вам даже в голову не пришло посмотреть поверх этого куста, в даль, на всю эту красоту». (От всей это истории остается только картинка блеска: море, море, солнце, серебристая и золотая рябь. И еще ветер теплый. Даже куст и тот сверкает. Но попробуй его вырвать, куст нашего горя. Все руки исколешь, обдерешь, но ничего у тебя не выйдет, не на того напали.)

Потому что нам только кажется, что мы счастья ищем. Нет. Мы его упускаем. Открыли пакет молока, молока удачи, пьем его, по усам течет, в рот не попадает, всё мимо. Вот мы и довольны.

…Я помню, как на даче (скромной такой даче, не той, ранней, слишком большой), куда мы уже перебрались позднее, в шесть соток, тетка моя покупала у деревенских молоко. «Настоящее, парное», – хвалилась молочница. Но мне не нравилось. Настоящее парное молоко чуть-чуть отдавало навозом. «Ну что ты, Димочка, глупости говоришь? – восклицала тетка. – Это так пахнет настоящее молоко. Никаким не навозом!» Но я и сейчас люблю глупости говорить: не надо нам ваших шести соток. Не надо нам парного молока. Дайте нам наше, чуток прокисшее.

Потому что однажды мы испугались счастья. Как испугался его Антоний Сурожский. Ибо бесцельно оно, ибо нет там глубины и вечности никакой нет. «Может быть, какая-то толщина есть, она может какие-нибудь сантиметры собой представлять, но ничего другого, дно сразу».

А никто из нас не хочет видеть дно.