Наследник дона мафии - Тала Тоцка

Единственное, на что не похуй, это мои люди. Даже те, кто готов меня продать за бутылку вонючего пойла или пару сотен баксов. Потому что я за них тоже отвечаю.

Сначала я собрал самых вменяемых, объявил то, что услышал от Винченцо. Предложил кандидатуру Абди на пост главаря.

Все равно он им нужен, такой здесь менталитет. Вождь, главарь, предводитель — как бы он ни назывался, он нужен. И Абди на сегодняшний день лучшая кандидатура.

Решено было лагерь ликвидировать, переместиться дальше по побережью и начать строить новый поселок.

Я уверен на двести процентов, что самые отбитые останутся дальше грабить по беспределу. И их в ближайшее время ликвидируют. Жаль будет, если пострадает кто-то из поселка. Поэтому дальше я пошел к старейшинам.

Все им рассказал и посоветовал куда-нибудь сплавить отбитых. Куда — это уже не моя головная боль. В конце концов, это они законная власть.

Вечером объявили большое собрание, где я официально передал власть Абди.

Если бы можно было, сразу бы улетел. Но вертолет должен был забрать меня только в пять утра.

Пришлось остаться на пьянке, посвященной Абди. Я немного посидел для приличия и ушел к океану.

В дом идти не хотелось. Вещи собрал давно — там всего одна сумка, я еще никогда не уезжал так налегке. Кальян, мачете, ноутбук и кое-что из одежды. Остальное все куплю новое.

Так и просидел до утра на берегу океана. Утром улетел в Могадишо.

Я собирался на Сицилию, но в последний момент передумал. Понял, что не хочу заявиться туда вот таким. Каким увидел себя в отражении зеркальной панели аэропорта.

Дикарь. Пиратский вожак.

Пусть я не считаю себя наследником Ди Стефано. Но я не допущу, чтобы над ним смеялись и говорили, что его сын только что слез с пальмы.

Мои отношения с отцом — это только мои отношения. Никого больше они не касаются.

Первым же рейсом я вылетел в Найроби, а оттуда — в Дубай.

В Дубае приземляюсь ближе к вечеру. И уже в аэропорту ощущаю, как поменялся окружающий мир.

Я снимаю один из самых дорогих отелей. Последние удачные операции, включая сделку с Коэном, позволяют не считать деньги.

Значит это будет номер люкс с панорамой, бассейном и личным дворецким, который вежливо улыбается, пока я бросаю сумку и прохожу внутрь.

Даже если я выгляжу как дикарь, он все равно будет улыбаться.

Я планирую провести в Дубае не меньше недели.

Мне нужно вывести из себя Сомали. Выжечь. Выдавить по капле.

Оно въелось в кожу. В волосы. Забралось под ногти.

Я принимаю душ, заказываю ужин в номер и засыпаю как убитый. С утра первым делом направляюсь в спа. Прямо в отеле. Потом к барберу.

Оказывается, я не брился, так что когда лезвие касается подбородка, на меня накатывает чувство, будто меня стирают.

Это было бы круто. Если бы можно было стереть и написать заново. Только не с лица, а из памяти.

Потом стрижка. Затем в порядок приводят ногти. Я все больше и больше начинаю походить на цивилизованного парня.

Я бы вывел татуировку, но мастер говорит, надо, чтобы зажили порезы. Зря я, конечно, не удержался и посек ее мачете. Уже бы забыл об этом ебучем клейме.

Вечером иду в тренажерный зал. Вспоминаю, как это — когда тренируешься не на досках и самодельных тренажерах из палок и сваренных железяк.

Ужинаю в ресторане на крыше. Смотрю на россыпь огней внизу и прихожу к выводу, что цивилизация — это в принципе неплохо.

На следующий день иду покупать одежду и понимаю, что разучился ее носить. Рубашки натирают шею и запястья. Они как броня. В пиджаке я как в доспехах. В туфлях как в колодках.

Так что превращение в цивилизованного индивида дается с трудом. И проходит со скрипом.

Но если я хочу вернуться к прежней жизни, мне нужны броня и доспехи. И я обхожу бутики, выбирая лучшее.

Вечером в ресторан иду в брюках и рубашке с закатанными рукавами. И целый вечер нахожусь под перекрестным огнем из взглядов с соседних столиков.

Эй, вы вообще-то со своими ебарями, красивые! И я в вашем внимании не нуждаюсь, так что отъебитесь…

Но это говорит, что трансформация из дикаря в цивилизованную особь успешно завершена …

Через восемь дней я вылетаю из Дубая на Сицилию. И уже сидя в самолете ловлю себя на том, что воротничок рубашки мне почти не натирает. Почти…

* * *

— Может ты, наконец, начнешь называть меня отцом? — Винченцо нервно постукивает по столу кончиками пальцев.

Мы с Авериным сидим за столом в его кабинете. Я не ждал его здесь встретить и пиздец как рад видеть этого заносчивого засранца.

Сам не ожидал. Возможно, частично оттого, что вижу, как он выводит из себя отца.

Да, мысленно я иногда так называю Винченцо. И в разговорах с другими могу назвать.

В лицо не могу. Не скажу, что делаю это нарочно. Не поворачивается язык.

Для меня он синьор.

Я даже когда был маленький и не выговаривал «р», все равно говорил «синьйол», меня мать выдрессировала. Не знаю, что было бы, вздумай я назвать его иначе.

Я так и не рискнул, о чем сейчас жалею.

— Не понимаю, с чего ты взял, что я захочу на ней жениться?

— Да какая разница? — Винченцо раздраженно взмахивает руками. — Не хочешь и не хочешь, Фелисио, плюнь и разотри. И в самом деле, зачем тебе эта шаболда? Нет, конечно, если бы ты захотел, я бы не противился…

— Я не захотел, — обрываю этот поток словесности. Аверин со скучающим видом рассматривает мозаику на стене отцовского кабинета.

— И хер с ними, — отмахивается Винченцо.

— Нет, не хер, — качаю головой я. — Меня, твоего сына, выставили полным долбоебом, а ты собираешься вот так просто отмахнуться и сказать «хер с ними»? Тебя все еще удивляет, что я говорю тебе «синьор»? Я не собираюсь спускать это ни Лане, ни Леониду.

В кабинете воцаряется тишина. Отец замолкает, смотрит на Аверина. Тот еще более подчеркнуто внимательно изучает мозаику.

— Но ты не желаешь быть Ди Стефано, — говорит он спустя некоторое время. — Чего же ты от меня хочешь?

— От тебя? Ничего, — качаю головой. — Я сам с ними разберусь.

— Сам… — ворчит Винченцо. — Видел я, как ты разобрался. Эта дура орала, что ты ей чуть голову не отрезал.

— Так это же хорошо, — удовлетворенно киваю, — пусть боится.

— Послушай, ты же можешь подождать? — морщится дон. — Вот