Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

Она не ответила. Но через какое-то время ее рука, все еще холодная, выбралась из-под полотенца и легла на одеяло между нами. Не приближаясь. Просто легла.

Накрыл ее руку своей ладонью, осторожно, давая ей возможность отдернуть. Она не отдернула. Ее пальцы были хрупкими и безжизненными под моей рукой.

Так мы и лежали. Без слов. Просто вместе. Я смотрел на ее профиль, на мокрые ресницы, и клялся себе всегда быть рядом. Не навредить еще больше. И, если повезет, может быть, когда-нибудь стать тем, у кого она захочет искать защиты, а не того, от кого ей нужно запираться в ванной.

Утром проснулся от скованности в спине — пролежал всю ночь почти не двигаясь, боясь спугнуть хрупкое перемирие. Она спала, повернувшись ко мне лицом, ее рука все так же была под моей ладонью. Дыхание ровное, но неглубокое, как у уставшего ребенка. Лицо казалось бледным, почти прозрачным.

Осторожно убрал руку, приподнялся на локте. Надо было проверить Амиру, позвонить Лене, начать день. Но не хотелось уходить.

В этот момент она пошевелилась, веки вздрогнули и открылись. На секунду в ее глазах мелькнуло привычное, леденящее отчуждение, но тут же сменилось пустой усталостью. Она медленно села, потянулась, и полотенце сползло с ее плеча. Она не стала его поправлять, просто сидела, глядя в пространство перед собой.

— Чай? — тихо спросил я, вставая с кровати. — Или кофе? Я принесу сюда.

— Чай. Спасибо. Я спущусь

Я спустился вниз, быстро позвонил Лене. Та сообщила, что дети накормлены, веселы, и она привезет их к вечеру, потому что хотят еще в игровой центр вместе сходить. Голос у нее был необычно серьезным, без привычного панибратства.

— Как она? — спросила Лена прямо.

— Жива, — ответил я. — Спасибо.

Милана скорей всего все ей рассказала, и я был благодарен за их поддержку. Амире точно не стоит видеть маму в таком состоянии. А я сейчас не готов развлекать дочь оставив Айнуру одну.

К моменту когда Айнура спустилась, я уже накрыл на стол. Выдвинул стул для нее и сел рядом…

— Лена привезет Амиру вечером, собираются посетить игровой центр, — сказал я, протягивая ей чашку горячего чая. — Все хорошо.

Она взяла чашку, обхватила ее ладонями, будто греясь.

— Хорошо, — тихо отозвалась.

Мы молча пили чай. Она сделала лишь пару глотков, от тоста отказалась. Потом ее взгляд упал на мои руки, лежавшие на столе. На ссадины и распухшие костяшки пальцев. Сам про них даже не думал. Не раз получал травмы, раны, и это всего лишь мелочь.

— Ты… — ее голос был хриплым от молчания. — Тебе нужно обработать.

— Пустяки, — махнул я рукой. — Заживет.

Она покачала головой, поставила чашку и встала.

— Нет. Сейчас.

Она вышла из комнаты, и через минуту вернулась с небольшой аптечкой. Поставила ее на стол, открыла. Ее движения были медленными, но точными. Села, достала антисептик, ватные диски, пластырь.

— Дай руку, — попросила она, не глядя мне в глаза.

Я протянул. Она взяла мою руку своими тонкими, прохладными пальцами — второй раз, когда она прикасалась ко мне по своей воле, без паники. И этот простой контакт был для меня очень ценен.

Она сосредоточенно, с легкой гримасой, стала очищать ссадины. Я молча наблюдал за ее опущенными ресницами, за тем, как она слегка закусывает губу.

— Больно? — спросила она вдруг, мельком глянув на меня.

— Нет, — честно ответил я. Совсем не больно.

— Глупо, — прошептала она, возвращаясь к обработке. — Драться. Как мальчишка.

— Знаю, — вздохнул я. — Не сдержался. Когда я увидел, что он тебя…

— Я знаю, — перебила она тихо. — Я… в тот момент, когда ты появился, я не испугалась. Не испугалась тебя. Мне стало… спокойно.

Я замер, боясь спугнуть это признание.

— Потом стало страшно, — продолжила она, накладывая пластырь на самый глубокий разрыв. — От его слов. От того, что он знал. От того, что… что Айка… — голос ее дрогнул, и она замолчала, сжав тюбик с мазью так, что он хрустнул.

— Она не была такой, как он сказал, — вырвалось у меня, тихо и горячо. — Она была светлой. Доверчивой. И этот подонок… он просто испугался последствий. И решил очернить ее, чтобы спасти свою шкуру.

Она кивнула, не поднимая головы.

— Я поняла. И… и я так зла. На него. На нее. На тебя. На себя. На всех. Я столько лет носила в себе стыд, будто это я что-то сделала не так. А они… они знали, что моей вины не было. Знали и унижали мою семью. Знали, что виноват во всем Беслан. И все равно…

Она не договорила, но я все понял. Понял ту бездну предательства, которая открылась ей вчера.

— Я тоже знал, — сказал я, глядя на наши руки — ее, аккуратно заклеивающую мои раны, и мою, покорно лежащую в ее ладонях. — Я знал, кто он. И что ты была его невестой. Не сразу. В ту ночь, когда я пришел к тебе впервые. Я узнал обо всем тогда.

Ее пальцы на моей руке замерли. Она наконец подняла на меня глаза. В них не было ни ненависти, ни прежнего леденящего страха. Была лишь усталая, горькая ясность, как у человека, увидевшего дно и больше уже ничего не боящегося.

— Ты женился на мне из-за него? — спросила она тихо, и каждый звук давался ей с усилием. — Чтобы… досадить?

Сердце сжалось в комок.

— Нет! — вырвалось у меня горячо, и я, не удержавшись, накрыл ее руку своей неповрежденной ладонью, желая передать хоть крупицу искренности. — Ни за что! Я даже не думал о нем в тот момент. Когда все узнал… в первый миг хотел самого себя прибить. Возненавидел себя за то, что сделал. Я не оправдываюсь и даже не буду пытаться это сделать.

Ее губы дрогнули в горькой, беззвучной усмешке.

— Ты хотел оправдаться, потому и просил поговорить, — она медленно, но твердо высвободила свою руку из-под моей.

— Нет, — покачал я головой, чувствуя, как стыд жжет изнутри. — Никаких оправданий. То, что я сделал, не имеет оправданий. Все, чего я хотел — рассказать тебе, что на самом деле случилось тогда. Я помню свои слова. Помню все до мельчайших подробностей. Голос сорвался. Все