Бывшие. Ненавижу. Боюсь. Люблю? - Аелла Мэл

не совсем настоящие, но мои в эту секунду, в этой машине, наполненной теплом и смехом. Глоток этого простого, такого хрупкого счастья обжигал горло. Как же я хотел, чтобы это стало реальностью навсегда.

Но знал — невозможно.

Мой поступок не простить. И речь не только о том, что случилось семь лет назад, но и о том, как я принудил её к этому фиктивному браку. Я знал, что рано или поздно приду с повинной к её родным, но отчаянно хотел выкроить эти крохи времени, чтобы узнать свою дочь. На месте её братьев я бы не подпустил такого человека ни к ребёнку, ни к матери и на пушечный выстрел. Так что я просто воровал эти мгновения, пользуясь тем, что они сейчас рядом. Скоро всё раскроется. И я их потеряю. Но эти воспоминания уже никто не отнимет.

Глава 40

— Пап! — дома Амира запрыгнула ко мне на колени, обвивая шею маленькими тёплыми ручками. — Давай я тебе ногти покрашу!

— Что? — я сипло переспросил, полностью ошеломлённый. А из соседнего кресла донёсся сдавленный кашель Айнуры, которая явно давила смех.

— Ногти! У меня есть красный лак. Очень красивый! Давай, пап! Мам, можно? — глаза дочери сияли такой надеждой, что растопить бы лёд.

— Можно, дочка, — голос Айнуры прозвучал слишком сладко. — И на ногах не забудь покрасить, — добавила она, прикусывая губу, чтобы не рассмеяться. В её глазах искрился беззлобный, но оттого не менее ехидный, торжествующий огонёк.

Я впал в ступор. Я… и лак на ногтях? Красный⁈

— Сейчас принесу! — Амира сорвалась с моих колен и помчалась в свою комнату.

— Ты же не позволишь ей это сделать? — с мольбой в голосе я обратился к Айнуре.

— А почему нет? — она приподняла бровь. — Ты хотел быть отцом? Вот тебе все радости отцовства в полном объёме. Радуйся, что волосы короткие, а то ходил бы ещё и с косичками. Селим у нас уже привык.

— Но… как это потом смывать? — в моём голосе зазвучала паника. — Мне завтра на работу! Как я покажусь в таком виде? Джамал меня забросает шутками до конца века!

— Переживёшь, — только и хмыкнула она. В этот момент вернулась Амира. Я думал, она принесёт один флакончик, но нет — в её руках был целый арсенал: коробочки, кисточки, и всякое прочее.

— Пап, давай ещё и глазки накрасим! И помаду! У меня много цветов! Хочешь розовую?

— Доченька, солнышко, может, не надо? — попытался я в последний раз.

— Я очень красиво сделаю! Дяде Селиму нравится. Он сказал, когда я вырасту, всех буду красить!

Пришлось сдаться. Молча, с ощущением обречённости, я согласился. Выбора не было. Обидеть её отказом я не мог. Лицо отмою, а с ногтями… что ж, придумаю что-нибудь. Или нет.

Следующий час стал для меня испытанием на прочность. Амира с серьёзным видом профессионала наносила на моё лицо слои косметики, а Айнура, устроившись напротив, не скрывала уже улыбки, а потом и вовсе схватила телефон.

— Для истории, — заявила она, делая первый кадр.

Сначала я инстинктивно потянулся, чтобы выхватить телефон и всё удалить, но потом остановился. Пусть. Пусть это будет. Наши смешные, нелепые, но наши моменты. И я, поймав её взгляд, начал кривляться, строить рожицы. Амира заливалась звонким смехом, глядя на мои ужимки, и её смех подхватила мать. Дочь, вдохновлённая успехом, стала растягивать мне щёки, теребить нос, чтобы получились ещё более забавные фото.

Этот вечер стал нашим первым по-настоящему лёгким, тёплым, семейным вечером. Я ловил каждый его миг, пытаясь впечатать в память звук их смеха, тепло в комнате, это чувство принадлежности. Хотелось, чтобы таких вечеров было как можно больше, но рациональная часть мозга шептала: «Всё кончится. Цени то, что есть». И я ценил. Отчаянно. Пусть у моей дочери в памяти останутся не ссоры и напряжение, аа вот такие смешные, дурацкие, светлые картинки. И… я позволил себе слабую, почти неслышную надежду, что и Айнура сможет когда-нибудь вспоминать меня не только чудовищем, а вот таким — смешным, с розовыми щеками и готовым на любую глупость ради их улыбки.

Позже, когда Амира наконец уснула, я отправился в ванную отмывать «боевой раскрас». С лица всё сошло относительно легко, но ногти упрямо сияли вызывающим алым цветом. Оттирал их мылом, щёткой — бесполезно. С тяжёлым вздохом я бросил это бесполезное занятие и поплёлся на кухню, меланхолично разглядывая свои «новые» пальцы.

— Садись, — встретила меня там Айнура. На её губах всё ещё играла та самая, лёгкая, почти неуловимая улыбка. Она поставила передо мной на стол небольшой флакон с прозрачной жидкостью и пачку ватных дисков.

— Это что? — спросил я, открыв пробку. Резкий, едкий запах ударил в нос, и я тут же захлопнул флакон.

— Жидкость для снятия лака. Намочи ватный диск и всё сойдёт.

— Эта вонючка справится с этим? — недоверчиво изогнув бровь, я щедро вылил жидкость на диск.

— Осторожно! Зачем столько! — воскликнула она, отбирая у меня флакон. — Неужели ни разу не видел, как девушки красят ногти и чем их чистят?

— Айка этим не увлекалась, а Залинка… я не был с ними постоянно рядом тогда, — пробормотал я.

— Понятно, — тихо вздохнула она и, присев рядом, взяла мою руку. — Дай сюда.

Она принялась аккуратно, тщательно очищать каждый ноготь. Я сидел неподвижно, наблюдая за её опущенными ресницами, за мягкой линией щеки, за тем, как её пальцы, тёплые и уверенные, бережно держат мою руку. Впитывал её образ, как перед долгой разлукой. В груди что-то ноюще сжалось. Я чувствовал — этот хрупкий мир, который мы с таким трудом построили за это время, висит на волоске. Он может рухнуть от любого неверного слова, любого неосторожного движения. И от этого знания становилось одновременно и сладко, и горько.

— Айнуш, — тихо позвал я её.

— М-м? — промычала она в ответ, не отрываясь от своего занятия.

— Давай оставшееся время… проведём вот так же? Как сегодня. Не думая о прошлом. Просто… будем.

— Зачем? — она подняла на меня взгляд. В её глазах читалась недоверчивость и усталая осторожность. — Что ты задумал?

— Ничего. Просто хочу, чтобы у дочери… и у тебя… остались хорошие воспоминания. Я отлично понимаю, что твои братья