Большая игра - Питер Хопкирк

болезни уничтожили предыдущий урожай, так что сельским жителям пришлось выживать за счет тех диких растений, которые удавалось собрать — зачастую только после долгих и тщательных поисков. Словом, в армии вторжения возникла острая нехватка продовольствия, что привело к значительному снижению морального духа войск. «Эти лишения вскоре породили страх рассуждения о здоровье и боевом духе, — писал сэр Джон Кэй. — Текущие мучения усугублялись мрачными думами о грядущем; наблюдая исхудавшие тела и впавшие щеки товарищей, люди… неизбежно утрачивали стойкость сердец».

Короче говоря, многие предчувствовали скорую катастрофу в самом начале кампании, но здесь как нельзя более вовремя вмешался Бернс. Он по заоблачным ценам прикупил у белуджей 10 000 овец, благодаря чему силы и мораль экспедиции были восстановлены. Впрочем, сведения разведки, полученные от хана, у которого были куплены овцы, и переданные Бернсом Макнахтену, не то чтобы радовали. Хан белуджей предупреждал, что британцы, конечно, могут посадить на трон Шуджу, однако им вряд ли удастся усмирить афганский народ, а потому они просто обречены потерпеть поражение. По его словам, британцы затеяли «громоздкое и трудное для исполнения» дело, не стали полагаться на афганский народ и Доста Мухаммеда, зато «наводнили страну чужеземными войсками». Хан уверял, что Шуджа не пользуется популярностью среди соотечественников, что для британцев разумнее было бы указать ему на ошибки, «совершенные ранее, и исправить оные, если то в их силах».

Разумеется, подобные слова нисколько не воодушевили Макнахтена, который неоднократно заверял лорда Окленда в том, что возвращение Шуджи будет восторженно встречено афганцами. Первая проверка истинной популярности британской марионетки случилась, когда армия достигла Кандагара, южной столицы страны, где правил один из братьев Доста Мухаммеда. Когда британцы приблизились к городу, Макнахтену и командующему экспедиционным корпусом сэру Джону Кину донесли, что правитель покинул Кандагар и отступил на север. Сколько-нибудь внятного сопротивления не ожидалось, и британским силам приказали задержаться с наступлением, чтобы у всех сложилось впечатление, будто Шуджа взял Кандагар собственными силами. 25 апреля Шуджа вместе с Макнахтеном въехал в город без единого выстрела. Собралась большая толпа любопытных: мужчины стояли вдоль улиц, а женщины расположились на крышах домов и на балконах. Под ноги шаху бросали цветы, со всех сторон раздавались приветственные возгласы: «Кандагар свободен!», «Мы надеемся на тебя!»

Макнахтен был в восторге, поскольку оказался прав и посрамил Бернса. «Шах устроил большой прием, — писал он в тот вечер лорду Окленду, — и повсюду его встречали едва ли не с обожанием». Он был уверен, что Дост Мухаммед не сможет защитить Кабул и наверняка убежит, когда узнает о триумфальной, бескровной победе Шуджи. Исполненный надежд, он вздумал устроить торжественное мероприятие за городскими стенами, чтобы афганцы могли выказать верность новому правителю. Предполагался блестящий военный парад, на котором войска генерала Кина должны были пройти строем перед Шуджей, а шаху следовало принимать воздаваемую честь на платформе, закрытой от палящего зноя разноцветным тентом. В назначенный день Шуджа выехал на рассвете к месту построения британских и индийских частей; там его ждали Макнахтен, Кин и другие политические советники и армейские офицеры. Когда шах взошел на помост, войска отсалютовали, прогремел залп из 101 орудия и начался торжественный марш. Все было великолепно, за исключением одного: полюбоваться зрелищем и выказать уважение Шудже явилось не более сотни афганцев. «Вся эта затея, — писал Кэй, — завершилась болезненным провалом; ничтожное число местных, пришедших почтить своего повелителя, должно было послужить шаху Шудже зловещим предупреждением о том, что он не может рассчитывать на привязанность народа. Это обстоятельство сильно разочаровало его европейских покровителей».

Так или иначе, Макнахтен сдаваться вовсе не собирался. Он не сомневался в том, что уж лояльность афганцев — по меньшей мере тех, кого следует принимать в расчет, — всегда можно будет купить за британское золото. В этом убеждала щедрая раздача даров вождям тех племен, по землям которых двигалась армия. «Он раскрыл кошелек, — читаем у Кэя, — и буквально рассыпал во все стороны его содержимое». Увы, вскоре выяснилось, что никакое золото не способно обеспечить лояльность следующего города на пути — Газни, могучей крепости на высокой горе, прославленной на всю Центральную Азию своей неприступностью. Изучив ее толстые стены, достигавшие шестидесяти футов в высоту, генерал Кин и его инженеры осознали, что задача существенно усложнилась, ибо афганская твердыня выглядит грозным соперником, а осадные орудия Кин оставил в Кандагаре, решив, что те не понадобятся. Так что у него имелись в наличии только легкие полевые пушки, которые вряд ли могли нанести урон стенам крепости. Вдобавок снова начала ощущаться нехватка провианта, а на доставку к Газни тяжелых осадных орудий, которые пришлось бы буквально волочить на каждом дюйме дороги от Кандагара, понадобилось бы несколько недель.

Существовал, правда, другой способ взять Газни — взорвать какие-нибудь из нескольких главных ворот. Задача была почти самоубийственной — от всякого, кто возьмется заложить взрывчатку и поджечь фитиль, требовалась исключительная смелость, так как действовать пришлось бы на виду у защитников города и под обстрелом с оборонительных валов. Во главе малого отряда саперов, назначенных для выполнения этой задачи, поставили молодого лейтенанта Генри Дюранда, офицера бенгальских инженерных войск, еще не до конца излечившегося от недавно перенесенной желтухи. Далее стали решать, какие именно городские ворота нужно взорвать, и тут британцам повезло. Экспедиционный корпус в качестве местного офицера разведки сопровождал молодой друг и протеже Бернса Мохан Лал, сумевший установить контакт с одним из защитников города, своим прежним знакомцем. От предателя узнали, что все ворота города, за исключением Кабульских, заложены изнутри кирпичом и фактически непроходимы.

Пока генерал Кин со штабом разрабатывал планы штурма, дозорные неожиданно заметили на вершине холма группу вооруженных афганцев, разглядывавших британский лагерь. Горнист поднял тревогу, на противника бросили кавалерию и пехоту, что заставило афганцев отступить, однако британцам удалось захватить ряд пленных и стяг священной войны. Когда знамя проносили перед шахом, один из пленных — с криком, что шах предал веру, — рванулся вперед и в возникшей суматохе ударил ножом одного из адъютантов Шуджи. Взбешенный этим происшествием, Шуджа распорядился немедленно казнить всех пленных. Когда кровавая баня была в самом разгаре, проходивший мимо шахской ставки британский офицер услышал странный шум и заглянул в один из шатров. К своему ужасу, он лицом к лицу столкнулся с палачами, которые исполняли шахский приказ со смехом и шутками, «рубя и калеча бедных жертв без всякого разбора своими длинными клинками и ножами».

Всего пленников было человек сорок или пятьдесят, докладывал этот офицер позднее, молодых и старых. «Многие уже были мертвы, остальные