Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

образом, для островного менталитета большинства британских дипломатов 1760–1780‑х годов Россия была еще слишком далекой от их цивилизованного отечества и тем более от идеала, начертанного в писаниях самой российской императрицы. Поэтому в империи, где все зависело от каприза деспотичной, хотя и мудрой императрицы, где большинство проектов оставались незавершенными и не было достойных исполнителей, чтобы их завершить, власть должна была оставаться в руках Екатерины II. И чем раньше под влиянием неудач своей миссии для дипломата меркло обаяние просвещенной правительницы, тем быстрее в его депешах всплывали образы «варварства» и «дикости» Российской империи.

В этой общей картине становятся более понятными характеристики Екатерины II и ее российских подданных, приводимые в «Записке» и дневниках Джин Каткарт[1]. В представлениях леди Джин глубокая пропасть лежала не только между императрицей и «простыми людьми», о которых «мудрая и просвещенная» правительница заботится как мать, но также между Екатериной и ее окружением.

В этом супруга посла, в силу своего положения не зависящая от императрицы и при этом весьма к ней приближенная, видела не столько политическую проблему, сколько человеческую драму. В дополнение к «Записке» приведем заметки о Екатерине, содержащиеся в дневниках леди Джин от первых впечатлений октября 1768 года до зрелых размышлений 1770 года:

Я могу сказать, что императрица полностью воплощает мое представление о том, какой должна быть великая правительница. Она выступает настоящей матерью своего народа, превосходящей любого из своих подданных. Ее облик дает представление о совершенстве ума, сердца и тела, наделенного силой, красотой, гибкостью, благородной грацией, осанкой и манерами. Ее мягкость и доброта, внимание ко всем, кто ее окружает или кого она принимает, завоевывают все сердца, сохраняя при этом за ней достоинство ее высокого положения. К этому добавляется один из самых нежных и мелодичных голосов, которые я когда-либо слышала в своей жизни. Двор поражает меня своим великолепием и блеском при каждом случае. Моя аудиенция[1] прошла с исключительным почетом (6 октября 1768 года н. с.).

Эта возвышенная душа занимает свое правильное место во главе этой империи (31 мая 1769 года).

Находясь при императорском дворе, я после обеда заметила, как императрица своим самообладанием оказывает влияние на поведение окружающих, включая, как я полагаю, и мое тоже. Я вижу, как ее манера держаться в этом кругу влияет на всех. С каким уважением и радостным вниманием к ней относятся! Присутствующие князья скрывали даже тень печали. Все улыбались с мягкостью и умеренностью. Каждый, по сути, ждал лишь одного – чтобы она обратила на него внимание и тем самым выделила перед остальными. Однако для правителя и правительницы крайне опасно играть такую роль, ведь со временем это непременно отразится на общественных нравах. Не имея надежды на протяжении большей части своей жизни [встретиться с императрицей], каждый понимает, как ценна для него встреча с той, кем она является. Но любой, от кого зависят люди, становится для них тем же, кем правитель является для князей. Господин или госпожа, переняв подобное обращение от того или иного крупного вельможи, начинает использовать такой тон уже в отношениях со своими слугами. Возможно, именно в этом заключается путь, чтобы сделать идею равенства (le calcul d’égalité) менее неприятной, чем если внедрять ее снизу[2], и в итоге достичь того же результата (4 октября 1769 года).

Вечером при дворе состоялся бал. Я развлеклась, но не особенно, то есть мне бывало и веселее. Однако мой дорогой супруг открыто оказывал мне знаки внимания, а это стократ компенсировало перемену в императрице, которая, как мне показалось, общалась со мной мало и была ко мне сурова. Но, как выяснилось, то, что я восприняла как суровость, было вызвано ее усталостью, и теперь я не испытываю ни малейшего огорчения по этому поводу. <…> Хочу сказать, что императрица всегда источает радость и отличное расположение духа. Такой она была и в этот день, но она показалась мне утомленной, и, как это часто бывает, мне стало ее жаль (16 октября 1769 года).

Одно из праздничных торжеств было устроено в доме <…> графа Ивана Чернышова (Chernicheff) перед его отбытием в Лондон в качестве посла[1]. <…> В эти дни мы не раз становились свидетелями всех тех почестей и уважения, которые воздают победоносному монарху в стране с деспотическим правлением. Что бы ни происходило внутри меня, как наблюдателю мне было ее жаль. Ведь она такая же смертная. Безусловно, у императрицы есть качества, которые соответствуют ее положению, и она исполняет свою роль с милостью, прекрасным настроением и бодростью духа. Однако я заметила, что окружение преисполнено заискивания и чрезмерной лести относительно ее [Екатерины II] военных успехов, в особенности успехов на море [запись появилась во время торжеств после получения известия о Чесменской победе. – Е. С.]. Это ее портит и внушает ей гордыню, в этом им [то есть окружающим императрицу. – Е. С.] удалось преуспеть. Мне страшно, что яд лести действует, и ее разговоры это показывают. От этого я тяжело вздыхаю и размышляю о несчастьях и смертях, которые уже принесла эта турецкая война, и о том, что она все еще продолжается (26 сентября 1770 года).

Я присутствовала при дворе, где праздновали еще один триумф. В крепости[1] пели «Тебе Бога хвалим» (Te Deum) в различных вариациях в честь взятия Каффы в Крыму, важного прибрежного города. Также были взяты два других города, что завершает дело: весь Крым теперь под властью России.

Глядя на императрицу, могу сказать, что она выглядит прекрасно. Лесть, окружающая эту женщину, которой уже за сорок, лишь растет и становится искусней. Лесть эта имеет свои результаты: весь ее здравый смысл и разум не в силах противостоять такому медленному, но верному яду. Передо мной предстает женщина, которая постоянно говорит и размышляет лишь о себе самой и своем величии, начиная любой разговор со слов самолюбования (egotisme). Как тут не пожалеть ее? Не являются ли возрастные неудобства причиной тому? Может, лучше уйти из жизни немного раньше [положенного срока] или прожить подольше?

Можно сравнить ее с самыми бедными и несчастными из ее подданных… или даже с пленником, ежедневно приводимым по случаю триумфа ко двору на устраиваемые ею собрания[2]. Он, как говорят, по вечерам весел; я бы сказала, что он действительно счастливее нее. Кроме того, его совесть, вероятно, чище, хотя это, конечно, известно лишь Богу, который способен проникать в глубины сердец. В конечном итоге, я думаю, эта великая императрица достойна занимать место правителя этого сложного государства, которое она получила такой дорогой ценой. Думает она об этом или нет, важное обстоятельство. <…> Эти размышления – не зависть, а результат долгих жизненных раздумий. Если хорошо все взвесить, становится ясно: такое положение не сочетается со счастьем. Истинное счастье может проистекать только из чистой добродетели, без пятна и порока (17 июля 1771 года).

Этот день был отмечен торжественным событием в Санкт-Петербурге – спуском на воду двух кораблей[1]. Все прошло, как бывало раньше, и увенчалось успехом. Слава Богу, среди тех, кто жизнью рисковал во время этого действа, никто не пострадал. Императрица с трепетным вниманием следила за происходящим и за своими подданными, хотя казалось, что ее мысли были поглощены размышлениями о собственном могуществе и величии. Эти огромные корабли, словно движущиеся крепости, призваны демонстрировать ее могущество на великих морях. Она выглядела надменной (gonflée)