Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

(я заменила этим словом другое, которое, как мне кажется, подходит здесь лучше, но оно недостаточно уважительно). Такие события наводят меня на серьезные мысли. Ожидание, а затем сам момент спуска кораблей – это словно начало новой жизни или рождение нового способа существования (28 августа 1771 года).

Праздничный день на Невском проспекте. <…> Думаю, что императрицу необходимо пожалеть. Она, безусловно, полна энергии и берет на себя многое <…>. Процессия с ее участием прошла три версты от Казанского до Александро-Невского собора (l’Eglise de Newssky). К сожалению, мы не смогли увидеть ее во время шествия. Считаю это непоправимым упущением, даже если мы решим остаться в стране надолго. Церковная церемония длилась бесконечно, и жара была невыносимой – все происходило под палящим солнцем <…>. Термометр показывал 21 градус, и Ее величеству было тяжело. Она была вынуждена выйти из церкви на свежий воздух, пройтись, а затем вернуться обратно. Естественно предположить, что она была измотана и ей не хотелось туда возвращаться[2].

Переодевшись, как и окружающие ее придворные дамы, Ее величество появилась на балу с привычным чувством радости и без каких-либо следов усталости на лице. Мне показалось, что она проявила бы неудовольствие, если бы мы сказали ей, что участие в шествии является оправданием для усталости. Но правда всегда дает о себе знать в таких случаях (30 августа 1771 года).

Чарльз Каткарт, безусловно, имел больше возможностей, чем его супруга, наблюдать и за императрицей, и за ее реформаторской деятельностью, за усилением российских армии и флота. Леди Каткарт далеко не всегда могла сопровождать мужа: на заседание Уложенной комиссии ее не приглашали, на военные учения тоже, а спуск линейного корабля «Святослав» (1769) вызвал у нее не столько восхищение, сколько страх. Однако она с дочерью неоднократно посещала Смольный монастырь и с удовольствием писала о смолянках в своих «Записках», сетуя при этом на почти поголовную неграмотность простонародья и отсутствие школ. В этом нет почти ничего, что бы в сравнении с записками других иностранцев, также наблюдавших «витрину» и «задворки» империи, было особенно примечательным.

Известное исключение, пожалуй, составляет театральная культура Петербурга, в которую семейство Каткартов было включено, однако ее почти обходило молчанием. Посещение театров и любительских театральных представлений аристократии не находит оценок в «Записках» Джин Каткарт, хотя указаний на посещение театра в ее дневниках предостаточно[1]. Это отличает ее «Записки» от, к примеру, дневников Кэтрин Гаррис, сестры посланника Джеймса Гарриса[2], посвящавшей театральной жизни Петербурга и Москвы многие страницы своих дневников «русского периода». Похвально о театре в обеих столицах отзывались и другие британские дипломаты. Так, в 1763 году лорд Бакингемшир в депеше, отправленной в Лондон 31 января (10 февраля) 1763 года, весьма похвально отзывался о любительском представлении русской пьесы во дворце и восхищался, что увидел такой «совершенный театр», хотя «так недавно введены в России изящные искусства»[3] (правда, в следующей шифрованной депеше он признавался, что похвалил театр, дабы польстить императрице, читающей перлюстрированные послания дипломата). В целом в первые двадцать лет правления Екатерины II, пожалуй, только русский театр и открытость столиц для гастролей иностранных трупп, к тому же еще и щедро оплачиваемых лично императрицей, не вызывали критики и нареканий придирчивых британских дипломатов. Дипломаты при дворе также понимали и отыгрывали свои роли в дипломатическом спектакле, а также как часть придворного общества были участниками и разнообразных форм театрализации жизни при дворе в XVIII веке, хорошо считывали символы и знаки, зашифрованные в театральных постановках и маскарадах[4]. Похвалить – к тому же в открытых не шифрованных депешах – любимые императрицей представления и маскарады было самым безопасным и благодарным делом. А потому из чтения дипломатической корреспонденции и эго-документов дипломатов нередко на ум приходит, что только придворный театр в екатерининской России соответствовал высокой планке цивилизованности, которую установили англичане.

Но, судя по «Запискам» Джин Каткарт и ее дневникам, в театре посольской чете было важно не увидеть представление, а показать себя императрице и ее окружению, оценить декорации и костюмы, даже рассчитать их стоимость (см. с. 374), но не оценить постановку[1]. При этом свои домашние музыкальные представления леди Каткарт описывала в дневниках значительно более красочно (см. выше раздел о «Музыкальной академии» в доме Каткартов, с. 203–205). Из многих театральных представлений Каткарты особо отметили лишь комедии, показанные английской труппой, на которых присутствовали даже императрица и великий князь, но, кажется, любовь к театру в этом случае сочеталась с желанием поддержать «бедных» актеров-соотечественников. Леди Джин так об этом написала в дневнике:

Английская комедия была представлена в новом театре, построенном специально для них [английских актеров]. На этой неделе мы наслаждались этим развлечением два из трех дней [когда давались спектакли]. Эти бедные актеры чувствуют себя счастливыми и во всех отношениях защищенными. Сама императрица 29‑го числа текущего месяца почтила их своим присутствием по случаю открытия этого дома, особенно отметив одну из актрис (31 января 1771 года)[2].

В публикуемых ниже «Записках» не упоминается ни названий театральных постановок, ни свидетельств об игре актеров или об оперном пении. Вероятно, это можно объяснить тем, что посещение театра было рутиной жизни при дворе, что описание театра не позволяло леди Джин показать особенности российской жизни (того, «что поразило [ее] как иностранку и как наблюдателя»!), а выступления приглашенных иностранных актеров воспринимались не как российская специфика, а как норма, по мнению леди Каткарт, не требовавшая дополнительных комментариев.

Иное дело – такая форма театрализации жизни российского двора, как маскарады, следовавшие чередой перед началом Великого поста, или знаменитый маскарад в Царском Селе в честь приезда принца Генриха Прусского 29 октября 1770 года (правда, об этом маскараде Джин подробно писала не в «Записках», а в дневнике). Маскарады и балы, как и развлечения знатной публики, участвовавшей в гонках на «салазках» по льду Невы, имели больше необычных черт, чем «опера» в придворном театре, а поэтому заслужили в «Записках» несколько примечательных красочных описаний. Леди Джин отмечала необычность русских и «черкесских» танцев, особенности жестов, поклонов, нарядов дам и кавалеров, их любовь к чрезмерности во всем, в особенности в дорогих украшениях. Она также удивлялась таким особенностям русского общества, как нелюбовь к темному и черному цвету, нежелание соблюдать долгий траур, легкость перехода от скорби к безудержному веселью (см., например, сообщение о смерти графини А. М. Строгановой во время маскарадной недели и о реакции на нее: с. 351, 352, 422).

Еще более необычными и поэтому отвечавшими замыслу составительницы «Записок» и заслуживавшими подробного описания были календарные праздники простонародья (common people, common sort, natives)[1]. Супруге британского посла удалось передать свои впечатления от главных календарных развлечений петербургского люда: катаний с ледяных горок на Неве, сопровождавшихся особенным неистовством на Масленицу, пасхальных гуляний и традиционного празднования весны (1 мая) и Троицы в Екатерингофе. По поводу масленичных катаний на Неве, на которые английская леди, как и другие ее соотечественники, с опаской взирала со стороны, она приводит и малоизвестные сведения, в частности, о прибыльности для полиции и для подрядчиков этих популярных развлечений[2]. Если с началом Великого поста «зрелища» и «увеселения» в столице прекращались, то пасхальные гуляния вновь оживляли город и притягивали внимание леди Каткарт. Когда подошло время екатерингофских гуляний, англичанка впервые задается вопросом о происхождении наблюдаемых ею «действ». Она подмечает, что в троицком обряде участвуют «молодые женщины», что некую роль играет «дерево», позднее опускаемое в реку[3], но, справедливо предположив в этом обряде связь с «древними обычаями», англичанка сочла их уходящими из современной