Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

из годового присутствия в иноверной и иноязычной семье, хотя, вероятно, доброта, проявленная к ней, должна была ей запомниться. О других русских, находившихся в услужении у Каткартов, известно еще меньше. Один раз в книге расходов упоминается некий камердинер Швецов (Swetshov – Valet de chambre), возможно, нанятый на время отъезда Джеймса Шо в Англию. Русских нанимали на временные работы по ремонту резиденции (леди упоминает плотников), и русскими были некоторые кучера (их леди Джин называет на русский лад Ishwochek/Isvocheck, думается, чтобы отличить от кучера-шотландца). Колоритное описание прихода русских извозчиков с пасхальными подарками и поздравлениями леди Джин оставила в «Записках о Санкт-Петербурге» (см. приложение 1, с. 373).

В конце жизни, уже находясь на родине, лорд Каткарт советовал своим детям следовать принятому распорядку и «проявлять внимание к часам, когда просыпаетесь и встаете, ко времени трапез и отхода ко сну, и точно ему следовать» и добавлял: «Без этого ваши слуги будут несчастны и могут быть беспорядочны»[1]. Вероятно, в России Каткарты следовали распорядку и смогли показать пример порядочного отношения к прислуге.

***

Таким образом, зимняя и летняя резиденции британского посла в Петербурге не только превращались в новые британские дома российской столицы, каковыми были дома британской колонии на Галерной или Английской набережной, но становились островками демонстрации, воспитания британского вкуса, и они могли добавить толику питательной почвы для российской англофилии второй половины XVIII века.

Дом генерала Глебова на Мойке/Большой Морской, снятый почти за 2000 рублей в год на время пребывания семьи в России, оправдывал затраты на его ремонт и содержание, в особенности когда императрица посещала посла, демонстрируя особое расположение к «британской нации».

Летняя резиденция на Каменном острове значительно смягчила впечатления семьи от Петербурга, омраченные суровостью зимы и строгостями придворного этикета. Каменный остров обострял все чувства: не случайно леди Каткарт в дневниках и письмах часто упоминает, насколько пейзажи острова радуют зрение, ароматы цветов и свежесть воздуха обостряют обоняние, наконец, не только пение птиц, но и песни простонародья, доносящиеся с лодок и с берегов Малой и Большой Невки, дают новые ощущения для слуха.

Концепция парка как места не только единения с Природой, но и пространства, в котором разрушаются границы между рукотворным и естественным, декларируется «открытость к окружающему», причем не только природному, но и социальному миру, оказалась весьма «созвучна» каменноостровскому бытию Каткартов.

Жизнь на Каменном острове значительно больше напоминала стиль жизни в Англии и Шотландии, и не случайно Каткарт, оказавшись на Каменном острове, предложил графу Панину (и, вероятно, императрице) свой план перестройки в английском духе дворца великого князя и одичавшего островного парка. Не менее примечательно и то, что появление эссе Чарльза Каткарта о Каменном острове совпадает с первыми опытами создания английской парковой планировки в пригородах Санкт-Петербурга и отправкой русских садовников на обучение в Англию, словом, стало созвучным меняющимся вкусам и предпочтениям императрицы, а за ней и знати.

Для английской леди и для интеллектуала Уильяма Ричардсона частью их жизни в городе и на Каменном острове было всматривание и вслушивание в другой малознакомый мир российского простонародья (of the common sort). То, что Каткартов и Ричардсона интересовало крепостное право и они собирали рассказы о тирании хозяев и покорности их «рабов», «бедных подневольных невежественных созданий», порой теряющих «человеческий облик» (которые «мало отличаются от некоторых грубых животных»), отражено в «Записках о Санкт-Петербурге» леди Каткарт (см. приложение 1, с. 341, 342, 377) и в «письмах» Ричардсона. Но многочисленные гости британского посла могли быть свидетелями иных социальных контактов, таких, которые в своих резиденциях Каткарты демонстрировали в отношении своей прислуги.

Вероятно, все это было лишь малостью, но из подобных малостей постепенно накапливался опыт и легче становилось узнавание и признание особенностей двух культур.

Заключение

Миссия в Россию британского чрезвычайного и полномочного посла Чарльза Каткарта завершилась летом 1772 года, казалось бы, не принеся видимых результатов. Из дипломатической игры, в которой пришлось участвовать британскому послу, победителями, очевидно, вышли российская императрица и первоприсутствующий КИД граф Н. И. Панин, ничего Британии не давшие, но получившие от Британии то, чего, прежде всего, и желали: сдерживание Франции, морские доки и британских морских специалистов вплоть до адмирала на российской службе, помощь британских дипломатических представителей в Европе и Стамбуле. При этом несмотря на упорные старания посла Каткарта, не был подписан союзный договор и не удалось создать «Северную систему», которую поддерживал Панин, но с которой не спешила императрица; британский посол не сумел добиться посредничества своей страны в мирных переговорах с Портой и получить свои преференции; он не заметил, что смута в Речи Посполитой закончилась Первым разделом, в котором Британия никакой роли сыграть не могла. Трудно сказать, была ли в этом проигрыше вина Чарльза Каткарта.

Обращение к архивам семьи Каткартов и документам дипломатической службы посла не ставило цели лишний раз доказать неудачи этого посольства или «неспособность» посла. Цель работы с самого начала состояла в ином: насколько позволяют источники, рассмотреть «крупным планом» инструментарий и персональные возможности акторов международной политики XVIII века, в частности шотландского аристократа лорда Чарльза Каткарта.

В первой главе речь шла, прежде всего, об инструментах, которыми располагал посол для выполнения своих инструкций. В Петербурге в конце 1760‑х годов Ч. Каткарт столкнулся с весьма небогатым выбором помощников, занимавшихся бумажной работой, от которых посол рассчитывал также на получение информации из их контактов («коннекций») в петербургском обществе. Но из «профессиональных дипломатов» в его офисе были только двое секретарей, один из которых (Л. Девим), если и узнавал «секреты», то с послом делиться ими не спешил, а другой (Г. Шерли) был завален технической работой по шифрованию. К тому же оба вскоре покинули Петербург, так что посол вынужден был рассчитывать лишь на поддержку своих доверенных слуг, которых использовал и курьерами, и шифровальщиками, и секретарями. Попытки Каткарта завести секретных информаторов большим успехом не увенчались: ставка, которую посол сделал на К. Сальдерна, в конечном счете принесла немного секретной информации и до конца неясно, в чью пользу «играл» этот тайный советник КИД. Судя по всему, не мог посол рассчитывать и на существенную помощь со стороны своих соотечественников в России – за вступавшими на российскую службу британцами, как и за ведущими торговые и банковские дела в России членами британской колонии, осуществлялся постоянный надзор и рисковать своим положением они не были готовы. Наконец, посол был лишен возможности в меняющихся политических реалиях получать новые инструкции из Лондона: в среднем на доставку корреспонденции и получение ответов государственных секретарей уходило около двух месяцев, к тому же курьеры отправлялись редко и большая часть шифрованной корреспонденции доставлялась почтой, которая, как было известно, перлюстрировалась. Таким образом, составление регулярных депеш, подготовка проектов и новых вариантов союзного договора, разного содержания записок и переписка с британскими дипломатами в Европе и Османской империи целиком и полностью ложилась на плечи самого посла. На нем же лежали и еженедельные многочасовые беседы/переговоры с графом Н. И. Паниным.

Представительские функции посла: участие в празднованиях и церемониалах императорского двора, приемы в своей резиденции и присутствие на светских приемах, в театре, на учениях войск, спуске кораблей на воду, в Шляхетском корпусе и Смольном институте и прочее и прочее также входили в обязанности главы миссии, и лишь супруга британского посла отчасти разделяла с ним это повседневное отнюдь не легкое бремя.

Усилия Каткарта не были вовсе тщетными. Имеющиеся в нашем распоряжении документы позволяют заключить, что Каткарт приложил немало усилий для реализации целей своей миссии и ради подписания союзного договора с Россией готов был идти на большие и малые жертвы. По требованию России посол старался переломить нежелание Британии выплачивать субсидии Швеции; он способствовал