Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

ухода поражают, ведь мы считали, что она находится уже вне опасностей, связанных с лихорадкой. <…> Боже мой, даруй утешение этим горько опечаленным людям! Все окончено для этой хорошей миниатюрной женщины (29 апреля 1771 года).

Теперь я чувствую, что судьба этой бедной женщины оставила неизгладимый след в моей памяти (30 апреля 1771 года).

…бедной мадам Ласкари, тело которой этим утром принесли к Невскому монастырю (Newsky), чтобы похоронить там. По многим причинам мы не смогли присутствовать на этой церемонии, однако я участвовала в ней духовно (suivi en idée) (2 мая 1771 года).

Дружеские контакты с Ласкари, как представляется, родились из интереса Каткартов к европейским художественным и культурным достижениям в целом и к проекту памятника Петру I в частности. В Петербурге Каткарты жили рядом с мастерской Фальконе, располагавшейся в строениях бывшего деревянного Зимнего дворца на Большой Морской и Невской перспективе. В дневнике Джин Каткарт есть упоминание о посещении мастерской Фальконе и встрече с его «ученицей» Колло 3 декабря 1768 года. Известно, что Чарльз Каткарт бывал у Фальконе, чтобы дать совет, касающийся изображения коня (эти опыты ставились во дворе бывшего дворца на Большой Морской): Фальконе «употребил, наконец, в пользу также и напоминания других преисполненных искусства знатоков в лошадях, из коих отменно похваляет он бывшего тогда в Петербурге аглинского посланника лорда Каткарта»[1]. Сам Фальконе позднее вспоминал с благодарностью о «нескольких хороших советах» милорда Каткарта, которыми скульптор воспользовался[2]. Спор о том, как Фальконе должен изобразить коня Петра I, в 1770–1774 годах вышел далеко за пределы мастерской скульптора. Этот конь оказался в центре споров о непогрешимости античных образцов, о почитании конного монумента Марку Аврелию как вершины и как образца монументальной скульптуры. В данном споре свои аргументы Фальконе приводил в работе 1770 года «Наблюдения над статуей Марка Аврелия и другими предметами, относящимися к изящным искусствам», в ответ аргументы высказал и анонимный автор статьи (многие указывали на Дидро) в «Литературной корреспонденции» Гримма[3]. Словом, вопрос о «коне Марка Аврелия» и нежелании Фальконе, чтобы конь Петра был похож на античный образец, вызвали немало шума, и взаимные обиды Дидро и Фальконе в конечном итоге привели к окончанию долгой и тесной дружбы скульптора и философа. Вероятно, Чарльз Каткарт внес свою лепту в эти споры, во всяком случае, в архиве Каткартов хранилось письмо (или копия письма) Фальконе, в котором скульптор сетовал на критические замечания (к сожалению, не указано чьи) «относительно шеи лошади у конного памятника Петру»[4]. В разгар споров о «статуе» Марка Аврелия и о следовании античным образцам 4 марта 1771 года леди Джин записала в дневнике, что «посетила месье Фальконе и мадемуазель Колло». Впрочем, и после отъезда из России Каткарт продолжал следить за работой Фальконе в Петербурге и переписываться со скульптором[5].

Мари-Анн Колло, создавшая или только присутствовавшая при создании для памятника головы Петра (вопрос остается спорным!), была известна в Петербурге своими портретными работами. Каткарты не только навещали Фальконе и Колло, но и позировали Колло: в Петербурге она, вероятно, изваяла бюст 14-летней Джейн, а возможно, и бюст юной Мэри, а также выполнила посмертный мраморный барельеф леди Джин Каткарт (1771–1772)[1].

По аналогии с лондонскими салонами просвещенных дам из круга герцогини Портланд или Элизабет Монтагью, Каткарты приглашают в свои резиденции не только дипломатов, вельмож и членов британской колонии Петербурга, но собирают за своим столом компании людей искусства, путешественников и ученых к обсуждению далеких от политики тем. Так, 19 января 1769 года Каткарты в своем доме устроили обед, разослав приглашения, в частности, архитектору Жан-Батисту Мишелю Валлен-Деламоту (1729–1800), давно работавшему в Петербурге, и прибывшим из Швейцарии по приглашению Академии наук для наблюдений за прохождением Венеры по диску Солнца астрономам Ж.-Л. Пикте и Ж.-А. Малле. С Каткартом швейцарцев познакомил секретарь посольства Л. Девим, также присутствовавший на обеде. В дневнике путешествия в Россию Малле записал:

Мы обедали у милорда Каткарта, там были датский посланник с супругой [граф и графиня Шеель], некий француз, г-н де Сен-Мар, генерал на русской службе[1], господин де ла Мот из Академии художеств, секретарь посольства де Вим и один-два других гостя. Леди Каткарт была там со всеми своими детьми, тремя девочками и тремя мальчиками[2].

В августе 1769 года, совершив путешествие на Север и побывав в Лапландии, астрономы отдавали прощальные визиты и вновь оказались у Каткартов, на этот раз на Каменном острове.

21 августа 1769 года Пикте записал о собравшемся у Каткартов уже знакомом нам обществе (Малле в этом письме упомянул также и госпожу Нил[3]):

…после обеда направились на Каменный остров попрощаться с милордом Каткартом; этот вельможа всегда был весьма учтив с нами и оказывал нам самый любезный прием. У него мы встретили датского посланника, его жену [граф и графиня Шеель] и еще нескольких человек, и среди них – лорда Эффингема, прибывшего из шведской Лапландии, которую он объехал вместе с миледи, прелестной женщиной. Похоже, он весьма образован и большой оригинал, ибо считает своим долгом как можно скорее отправиться в Англию, дабы получить разрешение служить на борту русской эскадры в войне против турок.

Дом Каткартов на Мойке/Большой Морской собирал, как отмечалось выше, также театральную и музыкальную космополитичную публику разного социального статуса, о чем свидетельствуют записи 1771 года о регулярных встречах по четвергам «музыкальной академии». На Большой Морской и помимо резиденции Каткартов в XVIII–XIX веках в разных домах давались любительские и профессиональные музыкальные и театральные представления, в частности, при Каткартах продолжались представления и по соседству с их резиденцией в бывшем Оперном доме при деревянном Зимнем дворце[1]. Однако музыкальные постановки в доме английского посла, привлекавшие к Каткартам «знатнейших россиян, а также представителей дипломатического корпуса», добавили, кажется, новые страницы в театральную историю Петербурга (о «музыкальной академии» и представлениях итальянских опер в доме посла см. раздел 3.2).

Таким образом, исполняя задачи своей дипломатической миссии, Каткарты сумели привлекать в свои зимний и летний дома и избранное общество, и многолюдные смешанные компании русских и иностранцев – от императрицы и принцев крови до художников, музыкантов, путешествующих ученых. Главную задачу – сделать посольские резиденции заметными и не уронить достоинство своей державы, демонстрировать британский вкус и стиль жизни, «больше слушать» своих гостей, чем говорить, – посольская чета сумела решить с честью.

3.4. Прислуга, няня и кормилицы в резиденциях британского посла

Жизнь в резиденциях Каткартов в Петербурге и на Каменном острове с бесконечным потоком визитеров, устройством приемов и балов обеспечивалась солидным штатом прислуги, причем прислуги, по словам хозяйки, «превосходной» и вполне надежной. Очевидно, что основной штат – из соображений безопасности, ради сохранения государственных секретов и удобства – составляли те, кто прислуживал семье еще в их шотландском имении Шо-Парк и в Лондоне и согласился отправиться с семьей на фрегате «Твид» в Россию в 1768 году. Джин Каткарт упоминает в «Записках», что когда семью доставили на борт фрегата «Твид», то там они уже «нашли своих слуг и багаж, которые были отправлены из Лондона 1 августа».

Прислуга в Англии середины XVIII века составляла часть «большой семьи домовладения» (household family) и отношения в этой «большой семье», которая включала не только собственно хозяина, хозяйку и их детей, но и живущих под одной крышей слуг по найму во главе с мажордомом/домоуправителем, горничных и камердинеров, кучеров, конюхов, поваров, нянек, кормилиц и прочий обслуживающий персонал, порой находившийся в родстве с хозяевами. В «большую семью» могли быть приняты и надолго задерживающиеся гости (как, например, миссис Нил у Каткартов) и прочие. Исследователи феномена британской household family XVIII века выявляют множество вариантов существования подобных «семей»[1], но очевидное их отличие от российских образцов