Британский посол в Петербурге при Екатерине II. Дипломатия и мелочи жизни лорда Чарльза Каткарта - Ерофей Моряков

Посол через графа Панина пытался добиться для Элфинстона личной аудиенции императрицы и наследника Павла, леди Каткарт перевела на французский прошение Элфинстона, поданное императрице и в конечном итоге положительно решившее вопрос отставки Элфинстона. Очевидно, именно на Каменном острове произошел весьма примечательный разговор, характеризующий отношения в семье Каткартов и их поддержку Элфинстону. Опальный контр-адмирал так писал об этом вечере:

В воскресенье я обедал у лорда Каткарта, и когда мы остались после обеда одни (с нами была только леди Каткарт), разговор перешел на обсуждение моего неприятного положения и на те его последствия, что могут произойти, когда я вернусь в Англию. Каткарты не могли не выразить свои сожаления, а столь чувствительная и расположенная ко мне леди Каткарт не могла сдержать слез. Я предложил передать Императрице короткую Записку (Memorial), на которую полагал все мои надежды, и это казалось мне единственной возможностью, так как другой подобной мне уже не представится. Милорд отговаривал меня предпринимать этот шаг как противоречащий законам страны и придворному этикету. Я ответил, что, когда я был в фаворе, я делал подобное и мои бумаги принимались, и что пусть во мне увидят чужака, незнакомого с обычаем. Милорд сказал, что он не будет отвечать за последствия. После долгого разговора я горячо настоял на своем, сообщив, что все последствия беру на себя, и миледи приняла мою сторону, сказав: «Вперед, адмирал, вы можете чувствовать себя уязвленным в столь тяжком и критическом положении; а потому садитесь за мой стол и пишите как можно короче, не думая ни о ком, а я переведу на французский. Вы сможете скопировать его [французский перевод] до того, как поедете утром ко двору». Я сразу же в их присутствии сел, написал прошение, получил одобрение, и миледи, заняв мое место, перевела его на французский[1].

Поддержка леди Джин, как оказалось, сыграла свою положительную роль, и вопрос с отъездом Элфинстона был решен. Между тем Архипелагская экспедиция, о которой Каткарт узнавал из столь разных источников – от императрицы и А. Г. Орлова, через переписку с другими британскими дипломатическими представителями в Европе (напомним, письмо о Чесменской победе Каткартам написал из Неаполя Уильям Хамилтон) и в Османской империи, от Эффингема и особенно подробно от Джона Элфинстона, продолжала привлекать в дом Каткарта гостей и вызывать неподдельный интерес у посла. В 1771 году на русскую службу в Петербург был отпущен адмирал Британского королевского флота Чарльз Ноулз, которому Екатерина намеревалась поручить организацию вновь создаваемой российской дунайской флотилии. Ноулз был опытным британским моряком, его ценила императрица, разочаровавшаяся в обласканном ею в 1769 году Элфинстоне. Летом и осенью 1771 года Ноулз с семьей бывал в гостях у Каткартов и, как отмечалось выше, адмирал поступал с осторожностью, но не был слишком строг в хранении российских военных секретов (см. с. 89).

Очевидно, что известная «открытость» резиденций британского посла свидетельствовала о светской культуре, привычной для семьи аристократов, а также о прагматических целях дипломата, ограниченного в иных способах получения информации о происходящем в стране пребывания. Лишь в отношении немногих гостей, посещавших посольскую семью, можно предположить, что с хозяевами их связывали более тесные отношения, нежели только светские контакты и служебные обязанности. Бывали ли у Каткартов друзья и кого они могли почитать таковыми в российской столице? Кажется, теплоту дружеских связей для них сохраняла преимущественно переписка с британскими друзьями и знакомыми, которой Каткарты придавали большое значение.

В Петербурге у леди Каткарт была лишь одна британская подруга – Харриет Нил, а из тех, с кем судьба свела в России, дружеские чувства возникали, кажется, только к трем дамам-иностранкам, из которых лишь одна, гречанка, была рождена в России. Так, слова о дружбе леди Джин написала в связи с визитом графини Головкиной, кажется, по происхождению немки:

Очень мило, что наше приглашение приняла графиня Головкина[1] (Golowkina), которая попрощалась с нами, ведь скоро она возвращается в Голландию. Мы с ней уже в некотором роде установили дружескую связь во время нашего пребывания в Петербурге. Я вижу, что она уезжает с чувством сожаления. И, более того, казалось, она растрогалась, когда прощалась с нами. О, насколько горьки такие моменты, проведенные с людьми, которых мы любим лишь слегка, однако привязаны к ним и уважаем их! (14 июня 1770 года).

Примечательно, что в данном случае «дружеская связь» упоминается с оговоркой «в некотором роде», вероятно, из‑за недолгого знакомства, что не позволило сформироваться более глубоким чувствам[2].

Продолжительнее были контакты с семьей датского посланника Кристена фон Шееля (Scheel)[3]. Джин Каткарт познакомилась с супругой датского посланника графиней Элеонорой-Агнесс в первые месяцы своего пребывания в Петербурге и, кажется, сразу испытала к ней симпатию. Это знакомство было заранее предопределено тем, что кроме леди Каткарт и молодой датской посланницы до осени 1770 года, когда в Петербург вернулся испанский посланник виконт Эррериа с молодой женой, у других дипломатов супруг в Петербурге не было[4]. 18 ноября 1768 года леди Каткарт писала в дневнике, что прямо из театра они с мужем отправились поддержать Шеелей, когда узнали, что у графини начались роды и появилась двойня, тогда же леди Джин отмечала: «Супруга датского посланника, как и я, в этой стране иностранка. <…> Мне очень интересны она и ее муж, которые прекрасно ладят друг с другом». В 1769 году Шеелей встречали в доме Каткартов и в январе, и в августе швейцарские астрономы Пикте и Малле. В июне 1770 года графиня Шеель с мужем навещали Каткартов на Каменном острове. Обе дамы были беременны и, возможно, беспокойство о грядущих родах объединяло супруг датского и британского дипломатов. 12 августа 1770 года леди Каткарт стала крестной матерью родившейся у Шеелей дочери. В 1771 году совместные прогулки с посланницей Шеель на Каменном острове продолжились (запись в дневнике Джин Каткарт от 30 июня). Но вскоре, в ноябре 1771 года, в Петербурге Чарльза Каткарта и графиню Шеель постигли утраты – посол потерял супругу, а графиня Шеель – своего мужа, датского посланника[5]. Шеелей в дневниках и бумагах Каткарты «друзьями» не называют, вероятно, из следования дипломатическому политесу, но близость двух семей в период пребывания в Петербурге сомнений не вызывает, к тому же с Данией, которую представляли Шеели, у Британии в это время были дружественные отношения.

Наконец третьей дамой, о которой Джин Каткарт писала с теплотой, была Елена Ласкари (Lascaris), супруга грека с острова Кефалония Марина Карбури (Кефалонского, 1729–1782). Марин Карбури появился в России под именем графа Ласкари (венецианским графом на самом деле он станет только после отъезда из России в 1773 году), в качестве инженера он занимался транспортировкой камня для пьедестала будущего Медного всадника[1].

Ласкари (которого, кстати, Каткарты графом не называли!) сопровождал леди Каткарт с дочерью 1 марта 1769 года, когда те совершили санную поездку к месту находки Гром-камня. Уже в мае того же года с супругами Ласкари Каткарты во время прогулки по воде выбирали участок для не реализовавшейся постройки летнего дома посла (см. выше). В дальнейшем Елена Юрьевна Ласкари, урожд. Хрисоскулева (1749–1771)[2], сопровождала леди Каткарт на прогулках по Каменному острову. В июле 1769 года с «друзьями» (!) Ласкари Каткарты организовали пикник (запись в дневнике леди Джин от 11 июля). Кажется, в Петербурге семья Ласкари жила по соседству с Каткартами на Большой Морской[3]. Леди Каткарт пережила Елену Ласкари всего на полгода. Но когда Елена Ласкари умерла, леди Джин искренне горевала о ней:

Бедная мадам Ласкари, с которой, как и с ее супругом, мы водим здесь знакомство, только что скончалась. Это молодая пара. Ее смерть оставила ее мужа в глубокой скорби, в ее лице он потерял мать четырех детей[1]. Обстоятельства этого неожиданного