Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

найдём. Переходим к основному заданию: разведке наиболее удобного пути для тракта в Старую Руссу. И я намерен закончить с ним, как можно быстрее. Так что обедаем — и собираемся. Выступаем, как только управимся с лошадьми и припасами.

Сборы много времени не заняли. Те, кто оставался в Валуйках, уже навели некое подобие порядка в барском доме, и после обеда ватага без особой суеты разобрала поклажу, навьючила лошадей, и уже к вечеру мы выступили на запад.

* * *

Следующие полторы недели слились для меня в череду одинаковых рутинных дней.

Мы разведывали местность, прикидывая, где удобнее будет в будущем проложить тракт. Искали броды через речушки, обходили непролазные топи, отмечали для себя удобные стоянки и опасные участки.

Иногда приходилось делать изрядный крюк в обход особенно гиблого болотистого места, и тогда Сабуров чертыхался вполголоса, подсчитывая в уме, во сколько вёрст выйдет будущая дорога, если её прокладывать с учётом всех этих неудобств.

Дважды мы натыкались на одиночных мертвяков, бредущих по лесу без всякой цели, — оба раза управились быстро и без особых хлопот. Один раз, уже под вечер, пришлось спугнуть стаю волков — обычных, живых, оголодавших и осмелевших настолько, что они подошли к лагерю на опасно близкое расстояние.

В остальном дни шли спокойно — насколько вообще можно говорить о спокойствии применительно к тому времени, что я провёл с тех пор, как впервые увидел мертвяка в придорожной канаве.

И вот, наконец, сегодня к полудню мы увидели вдали Старую Руссу.

Город открылся не сразу — сперва над лесом показались дымы, поднимающиеся плотными, неспешными столбами в безветренное небо, и я не сразу сообразил, что это такое, пока Сабуров не пояснил.

Варницы. Соляные промыслы, ради которых город и существовал испокон веков, и из-за которых на гербе у него красовался тот самый чан, оттиснутый на оплавленной пломбе.

Чем ближе мы подъезжали, тем яснее становилось, что Старая Русса — это не Порхов. Город был значительно крупнее, и даже посад был окружён каменной стеной, а не деревянным частоколом. Через равные промежутки вздымались сторожевые башни, и на тех, что ближе к воротам я разглядел жерла пушек.

Вокруг города теснились предместья — слободы, не успевшие поместиться внутри стен, с собственными огородами, банями, кузницами, и над всем этим висел особый, ни с чем не сравнимый запах — солоноватый, дымный, перебивающий даже привычную деревенскую вонь навоза и скотины.

— Город старый, — заметил Сабуров, придерживая коня рядом со мной. — Соль тут варили, говорят, ещё когда в Новгороде вечевой колокол не отлили. С тех пор и стоит, и стены такие не за один год нарастил.

К воротам тянулась изрядная очередь — телеги с дровами и сеном, торговцы с тюками, баба с двумя козами на верёвке, какой-то паломник, устало опиравшийся на посох…

Стража у ворот — несколько дюжих мужиков в кожаном доспехе, с фузеями и бердышами — работала неспешно, придирчиво оглядывая каждого, кто хотел попасть внутрь, и когда очередь дошла до нас, старший из стражников — рябой детина с заметным шрамом на брови — окинул наш отряд таким взглядом, что я даже поёжился. Что, впрочем, неудивительно: с виду мы, должно быть, мало отличались от шайки лихих людей с большой дороги.

Два десятка конных, увешанных оружием, в потрёпанной за полторы недели в лесу одежде, с небритыми рожами, с усталыми лошадьми и притороченными к сёдлам тюками — кем бы мы ни были на самом деле, выглядели мы именно так, как выглядит шайка разбойников, которая только что вышла из леса не с самыми мирными намерениями.

— Кто такие? — буркнул стражник, упирая бердыш в землю и преграждая дорогу. — Откуда, куда, по какому делу?

Сабуров, ничуть не смутившись, выехал вперёд.

— Дмитрий Александрович Сабуров, отставной офицер, при отряде, — представился он тоном человека, которому не впервой объясняться у городских ворот. — Идём из Порхова, по найму у тамошнего исправника — мертвечину гоняем да дороги проверяем. Бумаги есть, коли надобны.

Стражник смерил его взглядом ещё раз, теперь уже чуть внимательнее, явно прикидывая, насколько правдоподобно звучало объяснение.

— Бумаги покажи, — сказал он, наконец, без особой враждебности, но, скорее по обязанности.

Сабуров полез за пазуху, достал подорожную с печатью канцелярии и протянул стражнику. Тот повертел бумагу в руках, хотя, судя по лицу, читал не очень бойко, кивнул напарнику, и тот махнул нам — проезжайте.

— В городе не балуйте, — добавил рябой напоследок, уже без особой строгости в голосе. — У нас тихо. Хотим, чтоб и дальше так было.

— Само собой, — заверил его Сабуров, и мы тронулись дальше под гулкий каменный свод воротной башни, мимо стражи, телег и торговцев, провожавших нас не самыми приветливыми взглядами.

Внутри город оказался плотнее и теснее, чем я ожидал.

Улицы здесь не петляли вольно, как в Порхове, а шли почти прямыми линиями, мощёными где брёвнами, где просто утрамбованной землёй с проложенными поверх досками. Дома стояли впритык друг к другу, в два, а кое-где и в три этажа, с резными наличниками, потемневшими от времени и дыма.

Тут и там попадались лавки с выставленным напоказ товаром — горшки, ткани, какие-то скобяные изделия, — и зазывные крики торговцев мешались с грохотом телег по мостовой и гомоном толпы.

Запах соли преследовал даже здесь, в самой гуще улиц, — не резкий, скорее, просто въевшийся в каждую доску, в каждую стену, в саму атмосферу города. Старая Русса столетиями пропитывалась этим духом, и местные давно перестали его замечать, в отличие от заезжего человека вроде меня.

Один раз пришлось придержать коня, пропуская вереницу телег с мешками — соль везли, судя по всему, прямиком с варниц на торг, и возницы покрикивали друг на друга, расчищая дорогу.

Мы проехали мимо рыночной площади, заставленной рядами навесов, под которыми торговали рыбой, холстиной, глиняной посудой, и в этой пёстрой, шумной толчее мелькали самые разные лица — купцы в добротных кафтанах, мужики в посконных рубахах, какой-то монах с кружкой для подаяний, нищий калека у самого края площади…

Я невольно отметил, что людей здесь было куда больше, чем в Порхове, — и куда меньше тревоги в лицах, словно Старая Русса успела привыкнуть к мертвечине настолько, что перестала шарахаться от каждой тени. Ну, или здесь было настолько спокойно, что мертвяки были не частью окружающей картины, а диковинкой.

В целом, вспоминая жизнь в столице, я больше склонялся ко второму варианту: чем больше город, тем в нём безопаснее.

Сабуров уверенно вёл отряд через путаницу переулков, явно ориентируясь по памяти, и через четверть часа