Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

Данное понятие, заимствованное из восточной литературы[1055], прижилось в Западной Европе еще в раннем Средневековье. Его развернутое объяснение давал, в частности, Ратхер Веронский (890–974): «Virago, т. е. мужественной, женщина была названа впервые, дабы отважно сражаться против грехов и быть послушной словам Господа. Мужчина в душе, но женщина во плоти (vir itaque mente, mulier carne), постарайся совладать со своими греховными желаниями, используя силу своего мужества»[1056]. Впрочем, начиная уже с меровингской эпохи virago воспринималась как идеальный образ женщины, и подобных примеров на протяжении всего Средневековья мы встречаем немало[1057]. Использовалось данное определение и в отношении Жанны д’Арк[1058]. Однако на процессе по реабилитации теологи и юристы предпочли обойти его вниманием, предложив более удачные, с их точки зрения, примеры для сравнения – образы святых дев, посвятивших свою девственность не военным свершениям, но страдавших и умерших за веру. Таким образом, в их трактатах произошло определенное смещение в понимании образа Орлеанской Девы как женщины-воина, вставшей на защиту своей страны и ради этой цели надевшей мужской костюм. Сравнение с Деборой (в оригинальной трактовке Александра Гэльского) и святыми первых веков христианства позволило отныне говорить о войне, которую вела Жанна д’Арк, как о борьбе за веру, победу в которой над «язычниками»-англичанами одержали в конце концов французы[1059].

Что же касается понятия virago – женщины, выбравшей мужской образ жизни, – и его связи с историей нашей героини, то и оно, насколько можно судить, не было полностью забыто в 1452–1456 гг. Ведь именно его имел в виду инквизитор Франции Жан Бреаль, рассуждавший в своем «Сводном изложении» о том, насколько «по-мужски» (viriliter) действовала девушка на полях сражений[1060].

3.4. Знаменосец Господа

И все же на процессе по реабилитации значительно большее развитие получила другая составляющая образа Жанны д’Арк – ее сравнение с самим Иисусом Христом. Через эту аналогию теологи и юристы попытались прежде всего разрешить некоторые спорные вопросы, касавшиеся обстоятельств жизни французской героини: ее личных качеств и не совсем благовидных, с точки зрения современников, поступков.

Одним из них, в частности, являлся отъезд Девы из дома без разрешения родителей. Несмотря на то что свидетели из Лотарингии попытались в своих показаниях «отредактировать» прошлое девушки, представив ее отъезд в Вокулёр как согласованное с семьей решение, авторы трактатов сочли необходимым вернуться к нему еще раз. При этом никто из них не стал приукрашивать действительность: напротив, они признавали, что благовидность ее поступка вызывает определенные сомнения, и пытались развеять их, вновь прибегнув к библейским аналогиям. Христос, для которого сознательный отказ от семьи оказался единственным возможным способом исполнить миссию, возложенную на него Отцом Небесным, являлся для них в данном случае идеальным образцом для подражания. Так полагал, в частности, Жан Бреаль, писавший, что Жанна – как и Иисус – покинула своих родителей ради высшей цели[1061]. Ему вторил Тома Базен, заявлявший, что так должен был поступить любой истинный последователь Спасителя, и находивший подтверждение своим словам в историях Фомы Аквинского, Алексея Римлянина, а также уже упоминавшихся выше святых дев Маргариты, Феодоры, Марины и Евфросиньи[1062].

Столь же важным авторам трактатов представлялся и вопрос об обмане, который, по мнению противников французов, творила Жанна д’Арк. Прежде всего это касалось ее писем, где рядом с подписью и словами «Иисус-Мария» она изображала (или просила изобразить) крест. Как полагали судьи на обвинительном процессе 1431 г., этот знак имел магическое значение, а также указывал сторонникам девушки на то, что содержанию тех ее посланий, в которых он присутствовал, верить не следовало. Сама Жанна в ходе допросов никак не комментировала подобные обвинения – вместо нее это попытались сделать теологи и юристы на процессе по реабилитации. Они полагали, что, даже если крест и указывал на заведомо ложные сведения, содержащиеся в письмах девушки, данное обстоятельство можно было легко объяснить и извинить. Жанна якобы просто не желала, чтобы важная информация попала в руки врагов французского короля, и делала все, чтобы этого избежать. Обман, к которому она таким образом прибегала, извинялся особыми обстоятельствами, при которых он совершался. Ведь именно так поступал и Иисус Христос, открывшийся своим ученикам после Воскрешения лишь по прошествии определенного времени[1063].

Отдельно был рассмотрен в трактатах и вопрос об условиях, при которых Жанна получала откровения от своих «голосов». Справедливо отмечая, что и сад родного дома в Домреми, и поля сражений, и тюремную камеру можно счесть местами, недостаточно подходящими для общения со Всевышним (в отличие от церкви или монастыря), наши авторы тем не менее склонны были полагать, что здесь нет ничего странного или предосудительного, приводя в подтверждение своей мысли разнообразные примеры из Библии. В частности, Жан Бреаль ссылался на Авраама, получившего откровения у входа в свой шатер (Быт. 18: 10); на Лота, узнавшего о грядущей гибели Содома в стенах собственного дома (Быт. 19: 10–13); на Агарь, услышавшую Господа в пустыне (Быт. 21: 14–18); на Гедеона, пребывавшего в точильне (Суд. 6: 11–14); на родителей Самсона, работавших в поле (Суд. 13: 8–14); на царя Давида, встретившего ангела на гумне (2 Цар. 24: 16–18), а также на самого Христа, который молился в одиночестве и был услышан Господом на вершине горы Елеонской (Лук. 22: 39–41)[1064].

Получила на процессе по реабилитации дополнительное развитие и идея, впервые высказанная в «Латинской хронике» Жана Шартье, о процессе над Жанной д’Арк как процессе над Христом[1065]. Как следствие, смерть Девы на костре была расценена как мученическая, как повторение жертвы, принесенной Спасителем за все человечество. Так, Тома Базен утверждал, что в огне костра, на котором сжигали французскую героиню, возникло имя Христос[1066], а Мартин Берруйе настаивал, что после смерти Жанны из огня вылетел голубь[1067].

Противоречие, крывшееся, казалось бы, в подобном сравнении (ибо Дева приняла мученическую смерть за короля и страну, тогда как Христос страдал за веру), было, по мнению теологов и юристов, легко разрешимо. С их точки зрения, пророчества Спасителя касались не просто религиозных вопросов – очень часто они носили военный характер и предназначались людям, посвятившим всю свою жизнь защите родины от захватчиков[1068]. Поскольку же войны, которые велись народом Израиля, рассматривались как библейской, так и средневековой традициями прежде всего как борьба за сохранение истинной веры, сравнение Жанны д’Арк с Иисусом Христом логично развивало тему ее уподобления Деборе и святым мученицам первых веков христианства. Главное же сходство со