Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

— Боги… — прошептала она. — Значит, это было не преувеличение.

Йорген не ответил ей сразу.

— В конце всё превратилось в хаос, — сказал он. — Я плохо помню последовательность. Лишь отдельные вспышки: крики, стены, чьи-то руки в крови и пепле, последние знаки, которые чертили уже буквально на телах погибших. Мы не победили. Мы просто успели закрыть проход прежде, чем умерли все.

— Сколько вас выжило? — спросил Бранн, и голос его прозвучал необычайно тихо.

— Немного. Пятеро или семеро. Я не уверен. Мы стояли среди мёртвых, среди пепла, и уже не были до конца уверены, можно ли считать живыми самих себя.

Я долго не решался задать следующий вопрос, но он всё равно прозвучал:

— И после этого вы поклялись молчать?

Йорген поднял на меня взгляд.

— Не просто поклялись. Нас заставили поклясться. Это было частью запечатывания. Нам велели никому и никогда не рассказывать правду — ни о том, кто был заперт, ни о том, где это произошло, ни о том, какой ценой была удержана печать.

Мара, до сих пор стоявшая молча у двери, не выдержала первой:

— Но почему? Если вы его запечатали, разве не следовало предупредить тех, кто придёт после вас? Разве не лучше, чтобы люди знали, чего бояться?

Йорген повернул к ней череп, и в тусклом красноватом свете его глазниц было что-то настолько тяжёлое, что даже Мара невольно осеклась.

— Мы задавали тот же вопрос, — тихо ответил он. — Или, по крайней мере, пытались задавать. Однако тогда нам объяснили, что в некоторых случаях знание само становится дверью. Что есть имена, которые нельзя произносить вслух без причины. Есть места, которые нельзя отмечать на картах. Есть истории, которые, будучи рассказанными, начинают жить собственной жизнью и ищут тех, кто достаточно безумен, чтобы попытаться добраться до истины. Нам сказали, что, если правда сохранится в полном виде, однажды найдутся люди, которые захотят использовать её не для защиты, а для власти.

Лира медленно кивнула, и лицо её стало ещё бледнее.

— Это не похоже на суеверие, — сказала она. — В старой магии подобное встречается чаще, чем хотелось бы. Имя может быть ключом. Место — узлом. Память, разделённая между немногими, иногда безопаснее любого письменного архива. Если печать была построена не только на силе, но и на умолчании, то нарушение клятвы могло ослабить её не метафорически, а буквально.

Я почувствовал, как в груди неприятно сжалось сердце.

Украденная карта нижних уровней. Пропавшие ключи. Лазутчик, проникший в глубину. И теперь — отряд, некогда запечатавший нечто настолько опасное, что даже правда о нём была признана частью угрозы.

— Тогда получается, — медленно произнёс я, — кто-то сейчас собирает не просто полезные сведения о подземелье. Кто-то ищет путь к печати.

Никто не стал мне возражать, и это молчание было хуже любых слов.

Йорген сидел неподвижно, но я видел, что внутри него продолжается какая-то тяжёлая, мучительная работа памяти. Казалось, он не вспоминает прошлое, а буквально вытаскивает его из собственной смерти, по одному обломку, по одной раскалённой занозе.

Я шагнул ближе.

— Йорген, посмотри на меня. Мне нужно понять главное. Почему ты поднят именно сейчас? Это может быть связано с той печатью?

Он ответил не сразу. Пальцы его медленно сжались на колене, и в этом движении было столько усилия, что у меня возникло страшное чувство: ещё немного — и он начнёт ломаться не как человек, а как древний механизм, слишком долго пролежавший в земле.

— Я не знаю, — произнёс он наконец, и в его голосе впервые прозвучала не суровость, а почти беспомощность. — Не знаю, кто поднял меня первым. Не знаю, был ли это случай, отголосок старого приказа или чья-то воля. Я помню смерть обрывками. Помню приказ лучше, чем собственное лицо. Помню пепел. Помню клятву. Потом была тьма, очень долгая, почти бесконечная. А дальше — уже ты, это место, служба, которую я почему-то принял так, будто продолжал старую.

Он опустил голову.

— И теперь мне кажется, что это не было случайностью. Только я пока не понимаю, чьей именно не было случайностью — моей или чужой.

Лира, до этого внимательно следившая за каждым его словом, вдруг напряглась. Я заметил, как она чуть подалась вперёд, словно прислушиваясь уже не к Йоргену, а к чему-то иному — к едва уловимому изменению в воздухе, в магическом фоне комнаты, в самой тишине.

— Подожди, — произнесла она совсем тихо. — Ты чувствуешь это?

— Что именно? — спросил я.

Но ответил не я, а Йорген.

Он резко выпрямился, и по его костям пробежала дрожь — не такая, как бывает от холода, а глубокая, внутренняя, будто что-то древнее, до сих пор скрытое, вдруг пришло в движение.

— Жар, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Тот же самый жар.

Я шагнул к нему, но Лира вскинула руку, останавливая меня.

— Не подходи.

— Лира, что происходит?

Она не сводила глаз с Йоргена, и в её голосе уже звучал настоящий страх.

— Мне кажется, я понимаю, почему выживших заставили молчать.

Йорген вдруг судорожно схватился за левое предплечье. В следующий миг по комнате прошёл звук, от которого у меня всё похолодело внутри, — тихое, зловещее шипение, словно по сухой кости провели раскалённым лезвием. Мара мгновенно выхватила нож. Бранн шагнул вперёд, готовый схватить Йоргена, если тот начнёт падать или, напротив, бросится на нас. Я тоже рванулся было с места, но Лира почти крикнула:

— Не трогайте его! Никто!

Воздух в комнате стал тяжелее, плотнее, как перед грозой. Лампа на столе дрогнула, и её свет вдруг показался бледным и ничтожным по сравнению с тем свечением, которое начало проступать на костях Йоргена.

Сначала это была лишь тонкая линия на предплечье — слабая, золотисто-белая, едва заметная. Но через мгновение она вспыхнула ярче, а от неё в стороны побежали другие, складываясь в узоры, слишком правильные, чтобы быть трещинами, и слишком древние, чтобы казаться простой резьбой. Они поднимались выше, оплетали локоть, плечо, переходили на рёбра, скользили по шее, и я с нарастающим ужасом понимал, что это не случайное явление, а нечто намеренно оставленное в нём много лет назад — настолько глубоко, что даже смерть не смогла это стереть.

Йорген застыл посреди комнаты, стиснув пальцы так, что костяшки побелели бы, если бы на них ещё оставалась