Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

плоть. Красные огни в его глазницах вспыхнули сильнее, и теперь на фоне бледных рун он сам казался не просто поднятым мертвецом, а сосудом для очень старой и очень опасной клятвы.

— Боги… — выдохнула Мара, и в её голосе впервые за всё время прозвучал не гнев, а настоящий испуг. — Что у него на костях?

Лира шагнула ближе, хотя я видел, что и ей страшно.

— Это письмена связывания, — сказала она почти шёпотом. — Очень старые. Я не узнаю всего рисунка, но сам принцип понятен. Клятва была не словесной. Её вписали в них. Буквально. В кость. В самую основу того, что должно было пережить и плоть, и время.

Йорген медленно опустил взгляд на собственные руки, словно видел их впервые.

— Я помню, — произнёс он хрипло. — Теперь я помню это место. После запечатывания нас не просто привели к присяге. Нас сделали частью печати. Мы стали её носителями. Свидетелями, которых невозможно допросить без последствий.

Он поднял голову, и руны вспыхнули ярче, пробежав по черепу тонкими, ломаными линиями древнего письма.

— Вот почему мы не могли говорить, — продолжал он, и голос его словно шёл сразу из двух времён — из настоящего и из той далёкой катастрофы, которую он пережил. — Клятва жила в нас. Если память просыпалась слишком близко к истине, знаки отзывались. Если кто-то пытался вытащить из нас больше, чем было дозволено, клятва должна была сработать раньше, чем правда выйдет наружу.

— Сработать как? — резко спросил я.

Лира обернулась ко мне, и её взгляд был мрачным.

— По-разному. Запечатать память снова. Сжечь носителя. Или… передать предупреждение.

Последние слова прозвучали так тихо, что на секунду мне захотелось сделать вид, будто я их не услышал.

Но Йорген уже выпрямился ещё сильнее, словно чья-то невидимая рука натянула его вверх. Свет рун стал гуще, плотнее, и от него на стенах комнаты заплясали тонкие тени, напоминавшие языки не огня, а пепла.

— Герхард, — сказал он, и теперь в его голосе звучало напряжение, от которого у меня стиснуло горло, — если эти знаки проснулись сейчас, значит, причина не во мне одном. Значит, кто-то подошёл слишком близко. Либо к месту печати, либо к правде о ней.

— Насколько близко? — спросил я.

Он повернулся ко мне, и на миг мне показалось, что красный свет в его глазницах стал глубже, старше, будто смотрел уже не Йорген, а тот солдат, который когда-то видел Короля Пепла.

— Ближе, чем мы можем себе позволить.

В комнате повисла такая тишина, что я слышал собственное дыхание. Даже Бранн, всегда державшийся крепко и жёстко, сейчас стоял неподвижно, с мрачным выражением лица. Мара стискивала нож так сильно, что пальцы у неё побелели. Лира не сводила глаз с рун, словно пыталась запомнить каждый знак прежде, чем он изменится или исчезнет.

А знаки тем временем продолжали разгораться.

Теперь они покрывали уже весь его скелет — тянулись по ключицам, опоясывали рёбра, спускались по позвоночнику, стекали к тазу и ногам. Это было страшно и в то же время завораживающе, потому что в их свечении ощущалась не только угроза, но и древняя, беспощадная красота тех времён, когда клятвы ещё умели врезать в саму природу вещей.

Йорген снова заговорил, но теперь медленнее, будто каждое слово давалось ему ценой усилия:

— Я не знаю, почему меня подняли. Но, возможно, это было нужно не для службы и не для случайности. Возможно, кто-то или что-то возвращало тех, кто ещё связан с печатью. На случай, если она снова начнёт слабеть.

Я почувствовал, как в груди разрастается тяжёлое, ледяное понимание.

— Ты хочешь сказать, что тебя подняли как сторожа?

— Или как ключ, — тихо ответила Лира прежде, чем Йорген успел открыть рот.

Я резко посмотрел на неё.

— Не надо сейчас произносить такие слова.

— Думаешь, мне самой приятно? — почти с отчаянием сказала она. — Если носители клятвы были частью механизма, то они могли быть и замками, и сторожами, и последним уровнем защиты. А если кто-то начал искать путь к печати, то пробуждение памяти в Йоргене может быть ответом системы, которую мы даже не понимаем до конца.

Йорген вдруг покачнулся, и Бранн всё-таки успел подхватить его за плечо — осторожно, будто боялся обжечься.

На этот раз Лира не остановила его.

— Йорген! — резко позвал я. — Смотри на меня. Не проваливайся сейчас. Ты мне нужен в сознании, понял?

Он медленно повернул ко мне голову.

— Я здесь, командир, — сказал он с привычной военной собранностью, но голос его дрогнул. — Пока ещё здесь.

И в тот же миг одна из рун на его груди вспыхнула особенно ярко.

Свет хлынул по костям волной, пробежал по комнате, отразился в стенах, в металлических скобах, в стекле лампы. На секунду мне показалось, что я слышу далёкий гул — то ли эхо подземных глубин, то ли отзвук чего-то гораздо более древнего, чем само это место.

Йорген распрямился во весь рост.

— Она отзывается, — произнёс он.

— Что именно? — почти шёпотом спросила Лира.

Он медленно поднял руку, покрытую сияющими знаками.

— Печать.

И прежде чем кто-либо из нас успел ответить, руны на его костях вспыхнули с новой силой, словно кто-то в глубине подземелья только что коснулся забытой двери.

Глава 22

Плохие новости редко приходят вовремя, но ещё реже они приходят в одиночку.

Сначала исчезла одна группа. Потом вторая. Потом ещё двое героев, решивших, что нижний уровень после всех наших перестроек стал «достаточно безопасным для опытных», хотя это выражение всегда вызывало у меня желание проверять людям череп на предмет содержания здравого смысла.

Проблема не в том, что кто-то не вернулся сразу.

Проблема в том, что не вернулся никто из тех, кто ушёл вниз в тот день.

К вечеру возле подземелья уже стояли представители гильдии.

Не то чтобы я их не ждал. Я даже удивился, что они так долго тянули. Люди, у которых чьи-то родственники, ученики или оплаченные члены отряда не вернулись из глубины, обычно довольно быстро перестают быть терпеливыми. А если рядом ещё и есть возможность обвинить кого-то с собственным печатным знаком и дурной репутацией, то процесс обретает завидную скорость.

В приёмном зале было тесно, душно и очень официально.

Гильдейский старшина, высокий седовласый человек с лицом, привыкшим к