Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

Эти средства считаются его личным накоплением и не подлежат обратному изъятию.

Взамен Кранк сохраняет обязанности охраны сокровищного сектора, участвует в особых показах, тревоге и защите при внутренних нарушениях.

Самовольное присвоение общей кассы признаётся нарушением договора и, по моей личной инициативе, поводом к очень неприятному разговору.

Когда Фиска услышал окончательную формулировку, он выглядел так, будто финансово постарел на десять лет.

— Я это ненавижу, — сказал он.

— Это хороший признак, — ответил я. — Значит, компромисс настоящий.

— Нет, это значит, что мы официально вводим дракона в расходную часть.

Кранк гордо расправил крылья.

— Неправильно. Вы вводите дракона в структуру собственности.

Я замер.

— Нет.

— Да.

— Нет.

— Да.

— Ты получаешь долю.

— Именно. Значит, я не просто наёмный страж. Я участник дела.

Фиска издал тихий страдальческий звук.

— Даже не начинай.

— Я уже начал, — сказал Кранк. — Если моё сокровище связано с успехом подземелья, а успех подземелья связан с моим трудом, статусом, огнём и символическим присутствием, то я должен считаться совладельцем.

— Нет, — сказал я.

— Почему?

— Потому что ты живёшь в норе.

— Это вопрос стиля управления активами.

— Потому что ты украл кассу.

— Это была предварительная форма реструктуризации.

— Потому что ты дракончик!

— Потому что я дракон, — спокойно поправил он. — И уже неслучайный участник предприятия.

Честно говоря, в тот момент мне очень хотелось сказать «никогда».

Но Лира вдруг задумчиво произнесла:

— Если документ будет составлен правильно, это может быть не только формальностью.

Я медленно повернулся к ней.

— Мне не нравится интонация, с которой ты это сказала.

— А мне нравится сама возможность. Если в нём действительно есть магическая связь между владением, накоплением и функцией стража, то юридическое признание доли может усилить привязку. Сделать договор не просто бухгалтерским, а рабочим.

— То есть? — спросил Бранн.

— То есть он будет связан с местом не только привычкой и выгодой. Но и соглашением.

Йорген склонил голову.

— Полезно. Особенно если учесть нынешние проблемы с шпионами, мертвецами и ключами.

Фиска посмотрел на меня с выражением мученика.

— Если я сейчас соглашусь, пообещай, что когда-нибудь ты убьёшь меня быстро.

— Постараюсь.

— Недостаточно утешает.

Договор составляли в тот же вечер.

Фиска писал основной текст с видом человека, которого насильно заставили узаконить стихийное бедствие. Лира вносила магически значимые формулировки. Я следил, чтобы в документ не просочилось ничего вроде «неотъемлемое право дракона на все сияющие предметы в радиусе доброй воли». Кранк сидел на столе, свесив хвост, и комментировал почти каждую строку.

— «Союзный страж» звучит хорошо, — сказал он. — Солидно.

— Это максимум, что ты получишь, — ответил я.

— Пока.

— Никогда не говори «пока» в деловом документе.

— Я не в документе. Я над документом.

— К сожалению.

Наконец всё было готово.

Лист лёг на стол между нами.

Плотная бумага. Чернила Фиски. Три поправки Лиры. Моя подпись. Подпись Фиски как хранителя счёта. Отметка Бранна как свидетеля материальных условий. И пустое место внизу, оставленное для Кранка.

— И как он подпишет? — спросила Мара.

— Когтем? — предположил Бранн.

— Огнём? — сказал Йорген.

— С достоинством, — ответил Кранк.

Он спрыгнул со стола, подошёл к документу и некоторое время смотрел на него так серьёзно, что даже я перестал раздражаться. Впервые с начала разговора он не играл в важность.

Он действительно сосредоточился.

Воздух в комнате стал чуть теплее.

Лира напряглась первой.

— Тише, — сказала она. — Не перебивайте.

Кранк поднял переднюю лапу.

Маленькую. Острую. Золотисто-медную на свету.

Потом очень аккуратно поставил её внизу листа, туда, где мы оставили место.

На миг ничего не произошло.

Потом когти слабо блеснули.

По бумаге пробежала тонкая светящаяся линия — не как огонь, а как расплавленное золото под прозрачной водой. Она обвела контуры текста, скользнула по моему имени, по строке о доле, по пункту об обязанностях стража, по пустым краям листа и снова собралась под его лапой.

Комната озарилась мягким янтарным светом.

Фиска выпрямился так резко, будто его дёрнули за позвоночник.

Лира прошептала что-то на языке, которого я не знал.

Мара впервые за вечер ничего не сказала.

А под лапой Кранка на бумаге проступил знак.

Не просто отпечаток.

Символ.

Круг золота, коготь, замкнутая спираль и едва заметная линия, похожая на очертание крыла.

Документ светился ещё несколько секунд.

Потом свет медленно угас, оставив после себя тёплый отблеск на чернилах.

Кранк убрал лапу и посмотрел на нас с таким торжеством, будто только что не подписал договор на скромную долю прибыли, а вступил в древнее право владения миром.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь официально.

Я не отрывал взгляда от бумаги.

— Лира.

— Да, — тихо ответила она.

— Скажи мне, что это просто красивый эффект.

Она помолчала.

Потом очень осторожно сказала:

— Боюсь, нет.

— А что это тогда?

Лира подняла глаза от светящегося знака.

— Похоже, Герхард… ты только что сделал дракона частью подземелья.

Глава 21

После истории с договором Кранка мне наивно хотелось хотя бы одного спокойного вечера — не хорошего, не радостного, а просто такого, в котором мир не открывал бы очередную неприятную тайну, не менял бы заново правила игры и не подбрасывал бы мне новую причину жалеть о том, что я вообще когда-то связался с этим подземельем.

Но, как это часто бывало в последние недели, моим надеждам не суждено было пережить даже закат.

Йоргена ко мне привела Мара уже глубокой ночью, и по одному только выражению её лица я сразу понял, что речь идёт не о пустяке. Она не просто была встревожена — в её движениях чувствовалось напряжение человека, который не знает, стоит ли ему хвататься за оружие или, напротив, попытаться удержать себя от слишком резких действий. Сам Йорген выглядел ещё тревожнее. Если прежде его мертвенная неподвижность производила впечатление суровой собранности, то теперь в ней появилось нечто чуждое, неестественное, словно невидимая сила нарушила привычный порядок, удерживавший его кости в строгой военной дисциплине. Он двигался неуверенно, временами будто теряя равновесие не телом, а памятью о собственном теле, а в пустых глазницах мерцал тусклый красноватый свет, от которого у меня сразу неприятно похолодело внутри.

— Скажи мне,