Критика из подполья - Рене Жирар

шизофренической одержимости мы обнаруживаем в отношениях Нерваля и его двойника, в которых сакрал изуется сексуальное превосходство. Эти колебания можно найти также у Гельдерлина, и здесь — возможно, потому, что сексуальные отношения в этом случае не содержат в себе очевидного дефекта, — ставка имеет исключительно литературную и интеллектуальную природу, особенно в отношениях двойничества с Шиллером. Этот факт должен был бы заинтересовать тех, кто пишут о Гельдерлине, поскольку сами они являются литераторами и интеллектуалами, но, странное дело (хотя, возможно, не столь уж странное), он всегда затемняется интерпретациями эдипова комплекса и литературным фетишизмом.

Мы обнаруживаем то же колебание — между манией величия и бредовой неполноценностью — в отношениях президента Шребера и врача Флексига, его двойника в психиатрической клинике, на которого, по–видимому, происходит перенос предшествующих двойников Шребера [115]. Теория «нервных» соединений между Богом и людьми служит «теоретическим» обоснованием перемещения сакрального объекта к двойнику и обратно, объекта, которым является сам Бог, — хороший, когда он с Шребером, плохой и мстительный, когда он позволяет присвоить себя Флексигу. Фрейд признавал в Флексиге соперника, но он, как всегда, никак не осмыслил этого двойника. Двойник никого не интересует.

«Анти–Эдип» не только не выявляет миметическое насилие, матрицу двойников, но даже отрицает страдания, которые оно причиняет. Тезис книги подразумевает, что крайности бреда мирно сосуществуют. Чтобы утверждать подобную возможность, необходимо прибегнуть к двусмысленным и изобретательным формулам, таким, например, как «различия по интенсивности», которые являются единственным, что отделяет друг от друга разные элементы бреда и снабжает обоих авторов именно тем различием, в котором они нуждаются, чтобы не впасть в безразличие, с одной стороны, и жестокое исключение — с другой. Когда речь идет об эдиповом комплексе, Делёз и Гваттари, как мы видели, легко впадают в крайности. Когда речь идет о бреде, они, напротив, внезапно желают укорениться на той промежуточной территории, которой здесь уже не существует, чтобы убедить себя в том, чем бред обитаем или, по крайней мере, потребляем, что он является не только бесплатным, но и всегда наличествующим зрелищем, что позволяет выгодно заменить им любую другую реальность.

Истина состоит в том, что чередующиеся моменты взаимно исключают друг друга, порождая характерную для бреда тревогу. Этот процесс не может быть определен только как «субъективный» или только как «объективный», как самоисключение или как реальное исключение, источником которого является другая область реальности. Несколько упрощая, можно сказать, что «утонченная чувствительность» и крайние амбиции великих шизофреников современной мысли обязывают их эксцессивным образом принимать на себя различные формы исключения или остракизма, исходные элементы которых в избытке порождает конкурентная природа общества.

В мимесисе, особенно в его отрицательной стадии препятствия и насилия, всегда ищет воплощения проект дифференциации. Чем больше желание стремится к различию, тем больше оно порождает тождество. Миметическое желание становится все более selfdefeating [обреченным на поражение]. Чем больше оно развивается, тем к более тяжелым последствиям оно ведет, и это ухудшение, в его предельной форме, равнозначно бреду и сумасшествию. Поэтому в бреде мы обнаруживаем точно то же самое, что и на предшествующих стадиях, но в преувеличенной, карикатурной форме. Здесь больше различия, по крайней мере по видимости, здесь также больше тождества, так как двойники постоянно подражают друг другу, наконец, больше миметизма, и на этот раз очень заметного, поскольку даже наблюдатели, в наименьшей степени готовые разделить наш подход, будут говорить здесь о шизофреническом стремлении привлечь к себе внимание [historionisme]. Бред — это только непременный итог желания, которое углубляется в тупик препятствия–образца. Этот тупик представляет собой самую общую форму тех double binds, в которых Грегори Бэйтсон видит источник психоза. Все желания в конечном счете ловят друг друга в ловушку противоречивого двойного требования: подражай мне, не подражай мне. Когда следствия универсального double bind становятся слишком сильным, чтобы продолжать оставаться скрытыми, мы говорим о психозе. И, разумеется, именно наблюдение этих крайних следствий впервые выявляет double bind как отношение желания.

Не уступая взаимности, которая осаждает желание со всех сторон, оно отчаянно бежит от нее, предаваясь все более безумному поиску различия, все большему миметизму, что, в свою очередь, ведет к все большей взаимности. Мы не можем убежать от взаимности в бред, так чтобы она не вернулась к нам в иронической форме двойников.

В отличие от Делёза и Гваттари, я думаю, что бред что–то значит. Желание бредить, тем не менее, противоположно значению бреда. Бред означает тождество двойников, аннулирование всех различий, он выражает ложь, которой сам и является, и, если мы по–прежнему его не слышим, он будет говорить все громче и громче. Выразительность бреда тождественна карикатурному элементу, который мы только что отметили. Миметическое желание не только не является неисчерпаемым или необъяснимым, но оно все легче поддается объяснению, по мере того как усиливается. Оно само себя систематизирует и подчеркивает свое собственное противоречие. Чем больше мы отворачиваемся от этого откровения, тем более четкими и простыми становятся силовые линии, проступающие подобно письменам живого послания, которое никто не хочет знать и которое предпринимает все возможные усилия, чтобы его раскодировали.

Если «Анти–Эдип» действительно находится на стороне бреда, мы должны ожидать, что обнаружим здесь отношения двойников, одновременно непризнанные и навязчивые. Действительно, в книге много двойников и, очевидно, наиболее заметный из них — это главный антагонист, сам Фрейд.

Фрейд официальным и легитимным образом присутствует везде, и прежде всего в тех аспектах своего творчества, которые востребованы, очевидно, по той причине, что могут быть использованы против эдипова комплекса или, по крайней мере, считаются отделимыми от него. Таким образом, Делёз и Гваттари призывают того Фрейда, которого они считают хорошим, чтобы противопоставить его другому Фрейду, которого они считают плохим, — Фрейду эдипова комплекса. Они пытаются разделить этого великого человека и мобилизовать на борьбу с самим собой. Но изгнания Фрейда Фрейдом так и не происходит. Труд остается пропитанным Фрейдом, и в особенности там, где Фрейд неистово отвергается. Фрейд, которого гонят в дверь, возвращается через окно, так что в конце этой фрейдовской психомахии он оказывается полностью или почти полностью восстановлен в правах, — это, конечно, Фрейд, сведенный к частицам и даже молекулам, Фрейд, превращенный в эмульсию и смесь, но тем не менее Фрейд, Фрейд снова и на все времена.

Скрытое возвращение фрейдовского двойника имеет принципиально важный характер, и это необходимо понять не столько на уровне темы, сколько на уровне мыслительных механизмов. Делёз и Гваттари демонстрируют глубокую проницательность, когда упрекают психоаналитический эдипов комплекс в неразрешимой двойственности: «Его можно найти повсюду, именно потому что он неразрешим; в этом смысле справедливо будет сказать, что он, строго