Критика из подполья - Рене Жирар

а также по–прежнему отсутствующей в современную эпоху. Это почти всегда те самые писатели (и это совпадение знаменательно), которых современная эстетическая теория сводит к перспективе реалистического подражания, опять же скрывая от нас чисто желающий, нерепрезентативный mimesis. Мы могли бы показать, что источником непонимания, инструментом настоящего вытеснения здесь оказываются сначала «эстетическая» и «реалистическая» трактовка, а потом «формалистская» и «структуралистская».

Эти писатели действительно «вышли из моды», по крайней мере в том, что составляет их главный интерес. Единственный, кому отводится какая–то роль в «Анти–Эдипе», — это Марсель Пруст. Делёз считает возможным вовлечь Пруста в орбиту своего «молекулярного» желания, опираясь главным образом на единственную сцену — ту, в которой рассказчик целует Альбертину. И то, как он ее трактует, на мой взгляд, обоснованно вызывает возражения: «Наконец, в чрезмерной близости, все разлагается, как рисунок на песке, лицо Альбертины взрывается молекулярными частичными объектами, тогда как частичные объекты рассказчика присоединяются к телу без органов — закрытые глаза, зажатый нос, наполненный рот» [113].

Не стоило бы возвращаться к этому описанию, если бы оно не было представлено, по крайней мере имплицитно, как апофеоз желания. В действительности речь идет о прямо противоположном. Пруст хочет описать упадок, угасание, смерть и крах желания. Делёз уже упоминал эту сцену в период, когда он еще не был так поглощен частичными объектами, и процитировал в примечании к книге «Пруст и знаки» фразу из романа, которая формально противоречит прочтению «Анти–Эдипа»: «Я понял по этим невыносимым для меня признакам, что наконец я целую щеку Альбертины» [114].

Утверждать миметическую природу желания — значит отказать ему в каком бы то ни было привилегированном объекте, будь то объект четко определенный и уникальный, такой как мать в эдиповом комплексе, либо, напротив, целый класс объектов, каким бы узким или широким он ни был. Надо также отказаться от всех психических или биологических укоренений желания, включая, разумеется, пансексуализм психоанализа. Надо отказаться от укоренения желания в потребности. Это не значит преуменьшать значение сексуальности или потребности — совершенно напротив: все они почти всегда имеют отношение к делу и могут играть, среди прочего, роль маскирования мимесиса. Миметическое желание порой так неразрывно соединено с чем–то другим, что, вероятно, никакой анализ не может его отделить; тем не менее необходимо установить другой полюс потребности, стремлений и так далее — полюс самого желания, одновременно очевидного и таинственного, представляющего собой не либидо, а мимесис.

Желающий мимесис предшествует появлению своего объекта и сохраняется, как мы увидим дальше, после исчезновения всякого объекта. В предельном случае именно этот желающий мимесис порождает свой объект, но тем не менее он всегда представляется внешнему наблюдателю как триангулярная конфигурация, три вершины которой заняты соответственно двумя соперниками и их общим объектом. Объект всегда выходит на первый план, и мимесис скрывается за ним даже для самих желающих субъектов. Совпадение желаний как раз и определяет объект. Мимесис является неисчерпаемым источником соперничества, происхождение которого в действительности никогда невозможно установить, так же как невозможно установить, кто несет за него ответственность. Мимесис не может распространяться, не становясь при этом взаимным: в любой момент каждый совмещает роли образца и подражателя. Миметическое желание всегда направлено на желание, которое уже является миметическим; желания притягивают друг друга, копируют друг друга и склеиваются, порождая отношения, антагонизм которых обе стороны всегда будут пытаться определить в категориях различия, в то время как в действительности это отношение является недифференцированным. На самом деле каждый момент мимесис порождает новую взаимность, постоянно удваивая те же самые уловки, те же самые стратегии, те же эффекты зеркала.

Предложенное здесь определение позволяет избавиться от всех маркированных желаний, от всех разделений, поражающих любую проблематику желания, — от платоновской теории мимесиса до двойной концепции Ницше.

Конфликт желаний автоматически следует из их миметического характера. Именно этот механизм неизбежно определяет характер того, что Ницше называет рессантиментом. «Ре-» этого рессантимента — это всплеск желания, которое сталкивается с препятствием желания–образца. Желание–подражатель, которому неизбежно противостоит образец, вновь устремляется к своему источнику, чтобы его отравить. Рессантимент можно по–настоящему понять только исходя из желающего мимесиса.

В отличие от Фрейда, который остается опутанным своими отцом и матерью, Ницше — первый, кто отрывает желание от всех объектов. Несмотря на это исключительное достижение, позволяющее выйти на проблематику миметического конфликта и его психических последствий, — и одновременно благодаря ему — Ницше продолжает отмечать желания людей то положительными, то отрицательными знаками. Ницшевское разделение даже имело чрезвычайный успех; оно служит, иногда в сочетании с психоанализом, как это имеет место в «Анти–Эдипе», образцом для большей части современных антиморальных систем.

Как противоположность рессантименту Ницше утверждает изначальное и спонтанное желание, желание causa sui, которое он называет волей к власти. Если у желания нет объекта, который был бы ему присущ, на каких объектах может осуществлять себя воля к власти? Если только она не сводится к занятиям мистической гимнастикой, то неизбежно будет осуществляться на объектах, оцененных желаниями других. Власть проявляется в соперничестве с другим, в соревновании, на этот раз принятом на себя добровольно. Либо воля к власти ничего не значит, либо она выбирает объекты в зависимости от соперничающего желания, чтобы отобрать их у него. Иными словами, у воли к власти и у рессантимента — одно и то же определение. То и другое сводится к желающему мимесису. Такое понятие, как воля к власти, может появиться только в тот момент, когда желание, неспособное больше скрывать свою миметическую природу, открыто заявляет о своем праве на нее, чтобы увековечить свою иллюзию господства. В итоге желание горделиво устремляется к ожидающей его катастрофе.

Есть ли такие желания, которые утверждают себя сильнее, чем другие? Возможно, но различие всегда является вторичным, временным, относящимся к результатам. Пока желание побеждает в соперничестве, оно может считать, что ничем не обязано другим, что оно действительно изначальное и спонтанное. Напротив, испытав поражение, желание неизбежно обнаружит, что само является рессантиментом, и это тем более унизительно, что изначально оно считало, что в качестве воли к власти может превзойти его. Воля к власти может быть только победоносной.

И эта победа — не что иное, как миф. Чем более пламенным является желание, тем больше оно обречено на поражение. Вопрос этот никак не связан с интенсивностью самого желания, его объективной способностью побеждать соперничающие желания. Наиболее «сильное» желание — то, которое быстрее находит своего господина в отрицаемом соперничестве. Воля к власти — это вагнеровский великан, колосс на глиняных ногах, который позорно слабеет перед уклоняющимся от него противником, тем, кого Пруст называет «беглецом». Конечно, существуют тактические увертки, которые желание без труда опознает,