Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Царевна с богами будет говорить, когда те мать её приберут.

Мать Фидан ушла к Прародительнице людей и коней, Змееногой Дзерассе, три года назад. Великая была жрица. Говорила с Хурзаэрином, Золотым Солнцем. И с дочерью его Агундой. И с рогатым Афсати говорила, Хозяином Зверей. И с Хозяйкой Очага. И со Змееногой, конечно же.

Ведала жрица сокрытое от смертных и учила тому дочь. Все матери в её роду так поступали. Долго учиться надо, иные тайны доведётся познать только после того, как первая кровь пройдёт. Потому царские дочки не из тех, кто замуж выходит в четырнадцать.

Они вообще не выходили замуж, а наоборот — брали в свой род мужчин из чужого. Когда-то так поступали все жёны языгов и роксолан, и то было хорошо, правильно и мудро. Но теперь времена наступили тёмные, мужские. Теперь только в царском роду хранят сей обычай.

Фидан должна была смотреть мужа в шестнадцать, как мать слегла и более не поднялась. Да не слишком удачный набег на Мёзию, а потом и новая война урумов с даками планы отца придержали. Сусаг бдительно по сторонам озирался. Решил погодить.

Но вот установился мир. Самое время.

Чего народ дивится, непонятно. Фидан даже смутилась немного. Быстро провела руками по одежде, ища непорядок.

Нет, всё вроде было хорошо. Вышитый кафтан не расстегнулся, золотая гривна с шеи не сваливалась. Лук в горите, меч на поясе, да ещё рукоять длинного ножа торчит из голенища. Всё в порядке. Что на неё таращиться?

Чужеземцы же, чудной народ. Вроде тоже люди, а всё не как у людей.

Фидан отвернулась от толпы любопытных, сделала вид, что вовсе в их сторону не смотрит. А они мало внимания обращали на других степняков, только на неё одну пялились.

Она решила поближе к своим подъехать, может так навязчивые урумы отстанут. Но не тут-то было.

Толпу растолкал мужчина, не старый ещё годами, с короткой чёрной бородой, одетый как все иные, без штанов, только в льняной рубахе и плаще из некрашенной шерсти. Он подбежал к Фидан и начал что-то быстро говорить ей, указывая на её лошадь и оружие. Фидан с недоумением головой повертела, по-здешнему она не понимала. А Язадаг, как назло, с отцом сейчас.

На помощь её пришёл другой воин, что язык урумов немного разумел. Не как Язадаг, похуже. Но понять смог.

— Говорит он, царевна, что мастер, богов и богинь изображает. Просит дозволения посмотреть на тебя немного.

— Это зачем?

— Запомнить хочет. Сказывает, что замыслил богиню… как там… — воин задумался, а потом по складам сказал, — Ар-те-ми-ду, вот. В серебре делать хочет.

— Ишь, ты, — восхитился другой воин, — в серебре! Богато живут урумы!

— А я ему для чего? — спросила Фидан, немало польщённая, что незнакомый ей урумский мужчина сравнил её со своей богиней.

Толмач что-то сказал ему, и незнакомец громко заговорил, да ещё и руками замахал. Помощник Фидан только головой покачал, такими странными показались ему слова римлянина.

— Говорит он, царевна, что никогда девок верховых не видел, не ведает, как могут они из лука стрелять.

Мастер похлопал себя по груди и что-то сказал. Толмач прыснул:

— Переживает, что титька мешать будет!

Фидан рассмеялась. Как тут сдержаться, когда пожилой степенный муж такие глупости болтает? Нашёл диво! Он нарочно повернула коня, проехалась перед мастером туда и обратно, чтобы получше разглядел. А сама потихоньку показала ему рукоять плети. Вспомнила, как отец рассуждал, что перед урумами нельзя слабину давать. Пусть видит, что среди роксолан все добрые воины, и мужчины, и женщины.

Вместо того, чтобы испугаться, римлянин пришёл в неописуемый восторг, начал кричать чего-то, да радоваться.

Кто их разберёт этих городских урумов, по всему видно, люди совсем неучёные, как дети малые.

Поездив по городу, подивившись всякому, Фидан вернулась к стоянке. Несколько воинов разложили костёр. Она уселась поблизости и стала смотреть на огонь.

К вечеру вернулся отец с Амазаспом и Язадагом. Все немного навеселе. Сусаг перекинулся несколькими словами с воинами. Она издали видела — он доволен. Видать хорошо поговорил с начальником урумов, не будут они чинить препон. Однако, как посмотрел царь на дочь, так сразу сделался задумчив. От неё это не укрылось.

Она тут же пристала к нему с распросами, но он будто в рот воды набрал. Всё норовил говорить с воинами о разных пустяках. Шутил, сам же и смеялся. А дочь старался не замечать.

Что же такого случилось, отчего отец избегает с ней говорить? Неужто, прогневала она его? Вроде бы, и нечем.

Наконец, ближе к ночи, Сусаг подошёл к Фидан поближе, взял её за руку, рот раскрыл, будто сказать что собирался. Да так и закрыл, не решившись.

— Узнал ты о нём, отец? — спросила девушка, поняв, что придётся слова тащить из него клещами.

Сусаг вздохнул.

— Децебала они, как волка затравили. Но многие витязи даков до самой Длинной ночи ещё сражались. Да и после. Думаю, он с ними был. Помнишь ведь, как уезжал. Будто ошпаренный помчался. Коня, верно, загнал. Знаешь его — он бы в стороне не остался.

— Ты точно узнал? — нахмурилась девушка.

— Нет, — признался отец, — не точно.

— Стало быть, не знают они его судьбу.

Сусаг медленно покачал головой, помолчал, а потом сказал, будто готовился перескочить на коне глубокий ров:

— Узнал я от урумов, что зимой была великая сеча. Собрались на неё все даки, что не захотели с поражением смириться, да только снова урумам проиграли. Те заприметили в битве храброго витязя, что бился злее всех и чуть ихнего воеводу не сразил. Да сам сложил голову.

Фидан стиснула зубы.

— Почему же решили, что… он?

— Имя Молнии они слышали от пленных. И среди них его не было. Что же до прочего… Ну а где бы он ещё мог быть, как не в самом жарком месте? Нет его, дочка, в живых.

Фидан не произнесла ни слова. В темноте не было видно, лица на ней нет.

А Сусаг продолжал рассказывать:

— Эх, жалко его. Вот, пусть сам Хурзаэрин свидетелем мне будет, жалею я, что у вас с ним не сладилось. Уж я так старался, и угощал его, и на охоты возил. Да всё напрасно. Убеждал, что не выдержит Децебал против