Дети ночи - Евгений Игоревич Токтаев

Фидан тут же бровь заломила. Как отца понять? Малым дитём её считает, раз так заговорил. Или решил, будто лицом подурнела?

Подошёл Язадаг, сказал, что ужин готов и можно садиться. Только услышал слова царя и обратился к Фидан:

— Вот бы мне царевна, так кто-нибудь говорил! Что бы я ел побольше, да не отказывался!

— А хочешь, я тебе всё время так говорить буду? — усмехнулась Фидан, — только у тебя жена есть, разве тебя не кормит?

— Дождёшься от моей змеюки, — оскалился в ответ Язадаг, — я думал, то хоть в походе вздохну свободно, а не тут-то было. Кусок в горло не идёт. Неужто сглазила она меня?

— Вот по тебе и дело, — ткнул дочь локтем в бок Сусаг, — хватит киснуть. Давай, спасай Язадага.

Фидан усмехнулась, встала, приняла важный вид, отвела Язадага в сторону и спросила:

— Отчего думаешь, что сглазила? Видел, что ли, как порчу на тебя наводила?

— Видеть не видел, врать не буду. Только который день кусок не идёт, что не съем, поперёк горла стоит. Раньше ел всё подряд, а сейчас самую малость пожую и всё, беги в кусты.

Фидан внимательно поглядела на него, прислушалась, нет ли на мужчине порчи какой. Вроде бы чужого да дурного глаза не заметно. Только всё одно поправить надо, не дело храбрым воинам по кустам печально сидеть.

— Погоди, попробую помочь тебе, — сказала Фидан.

Она осмотрелась по сторонам и пошла к ручью, прямо к зарослям тёрна.

Людей оказалось много. Охотник не смог бы совладать со всеми сразу, потому отказался от борьбы.

От стоянки двуногих тянуло запахом свежей крови, а потом и горелого мяса. Охотнику бы пора покинуть заросли и отправиться куда-нибудь подальше, где у него не будет соперников. Но он оставался на месте, вдыхая удивительные запахи человеческой жизни.

Кто знает, зачем ему было это нужно. Размышлять он не умел, просто лежал среди зарослей и всматривался в сумерки. Горел костёр, вокруг него сновали люди. Охотник слышал их голоса, но не понимал, что они значат.

Но вот один из двуногих отошёл от костра и направился к его укрытию.

Фидан прошлась по лугу, рассматривая травы под ногами. Вот и ромашка, а рядом растёт тысячелистник. Они подойдут от хворей живота. А вот и полынь, она вообще от всего помогает. Нет такой порчи и злых духов, чтобы устояли перед силою полыни.

Девушка срезала стебли, острое лезвие ножа тускло блестело в лучах закатного солнца. Так, травинка за травинкой, она нарвала большой пучок. Не удержалась, поднесла его к лицу и вдохнула аромат трав и цветов.

Полынь заслонила собой остальных. Свежая и горькая, верный спутник кочевника по бескрайним степям. От востока до запада, на тысячах стоянок растут бледно-зелёные стебельки с колдовскими свойствами. Летняя степь пахнет полынью, а значит, и свободой.

А вот она, Фидан, другой жизни, как в степи, не знала и не хочет. Потому для неё самое лучшее — остаться в роду, даже когда мужа возьмёт. Никуда не уезжать и прожить жизнь с теми, кого знает и любит.

Вот только никогда с ней не будет того мужчины, которого она сама хотела. Отец отвезёт её к языгам, там сыщется хороший муж для Фидан. С ним они вернутся в кочевья у моря, возле устья Великой Реки. И заживут счастливо. Так и сердце успокоится, перестанет страдать.

Только бы Дардиолай больше не снился. С тех пор, как она о смерти Молнии услышала, так он вновь начал во сне к ней приходить. А сам, будто живой, всякий раз веселый и счастливый. Как эти сны растолковать, Фидан не знала.

Раньше она сердилась на него, думала, уехал потому, что была у него на родине зазноба. А вот оно как на самом деле оказалось. Не выдержал позора, не стерпел униженья. Решил с честью в бою умереть. О таких витязях песни слагают и спустя много лет после смерти помнят.

Жалко его было, иной раз до слёз. Как представишь, что умирал в одиночестве, остался без погребения и тризны.

Ну, ничего. Теперь Фидан каждый день за его душу молится и жертвы приносит. А как до места доберутся, проведёт настоящую тризну, как положено.

Фидан горько вздохнула, пока никто не видит. Поглядела ещё разок на ручей, заросли терновника, и ушла прочь, к отцу и соплеменникам.

Будто небо на землю упало, так больно стало охотнику. Неведомая тяжесть прижала его голову к земле, будто силилась расколоть. Ему даже дышать стало больно. А потом вдруг отпустило разом.

Женщина медленно шла от ручья к костру. Того, кто прятался в кустах тёрна захватило странное желание — подбежать к ней. Это неведомый порыв, что противился всему естеству, отозвался дрожью в напряжённых мышцах охотника. Он остался на месте.

Фидан сложила травы в кувшин, залила кипятком да три раза наговор сказала. А потом поднесла кувшин Язадагу:

— Пей и выздоравливай!

— Вот спасибо тебе, Фидан! Пусть боги твои желанья исполнят!

Роксоланы сели ужинать. За едой поначалу помалкивали, за день все устали. Только когда голод утолили, принялись беседовать.

— А в этот раз мы славно путешествуем, — сказал Урызмаг, — каждый день баранину едим. Богато!

— Вот если бы оголодали в дороге, а потом у Сайтафарна куски друг у друга выхватывали — вот сраму то было бы, — усмехнулся Сусаг!

— Недолго уж! — Язадаг вытер жирные руки прямо об штанину и начал отбивать ритм, хлопая себя по колену, — погуляем там! Вино будем пить! Песни петь!

— Ты смотри, выздоровел уже, — ехидно заметил Урызмаг.

— Э, да это меня от царевниного зелья враз отпустило! Теперь могу и есть, и пить, сколько влезет! А ещё песни петь! А ты, царевна, хочешь в гостях повеселиться? Спеть да сплясать перед языгам так, чтобы они разума лишились?

Фидан, которую отвлекли от печальных мыслей только и сказала в ответ:

— Я три сотни песен знаю, как приедем, все спою!

— Вот молодец! А я толком ни одной припомнить не могу! Даже мою любимую, которую Урызмаг поёт, про царя Гатала, про старину!

Язадаг запел, прихлопывая в ладоши:

— Как в полуденном краю, да у моря синего, стоит город Херсонес!

Урызмаг скривился:

— Ох и переврал! Там всё не так было! Ты лучше не пой сам. А если сильно спеть захочешь,