Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Все-таки сколько новых домов ни строить, жилищный вопрос пока что остается. И, можно сказать, из-за него у нас закипел конфликт. Или не только из-за него.

Но тут я должна сперва объяснить, какой характер в отношении меня развился у Тамары.

Лет до семи, даже лет до тринадцати ей, похоже, нравилось, что я не где-то мою вагоны и вокзал, а работаю теперь, как это официально называется, лаборанткой. Она как будто даже гордилась мной, говоря подругам:

– Моя мама работает в научном институте лаборанткой.

Потом она раза два зашла ко мне на работу, увидела, что я просто мою колбы, склянки, пузырьки, и, может быть, стала стесняться, что ли, что я не научный работник.

Однажды сказала (но это ей было уже лет шестнадцать):

– Ты могла бы посвятить свою жизнь еще чему-нибудь.

Мне это было не очень понятно, что это такое и для чего это – посвятить? Я переспросила ее. А она вот так махнула рукой:

– А, – говорит, – что с тобой разговаривать? Ты все равно ничего не поймешь.

Я говорю:

– Как же это я не пойму? Ты понимаешь, а я не пойму. Все-таки я не какая-нибудь тихая дурочка.

– Ну, как сказать, – засмеялась она. – Если б ты была не дурочка, у меня сейчас был бы хоть какой-нибудь реальный отец.

Вот так и сказала – «реальный». И вы знаете, я не нашлась, что ей ответить.

И с того разговора – это было лет восемь назад – она как бы забрала всю власть надо мной.

Я все еще кормила, одевала ее, старалась даже что-нибудь модное ей сделать, ходила по домам убираться, чтобы Тамара ни в чем не чувствовала нужды.

Я старалась, кажется, изо всех сил, но главной в доме, то есть в нашей двухкомнатной квартире, почему-то оказывалась уже не я, а Тамара.

И я порой сама чувствовала себя как бы виноватой перед ней, что я, например, не только без мужа живу, но к тому же и не младший научный сотрудник в нашем институте, а всего-навсего лаборантка – мою колбы, склянки и, когда приходится, полы.

Конечно, и этого Виктора Тамара привела к нам на постоянное жительство не спросясь.

Как сейчас помню, она, веселенькая, вбежала в нашу квартирку в конце дня, часов в пять, и спрашивает:

– Мама, ты одна?

– Нет, – говорю, – у меня Тина Шалашаева.

И вижу: вслед за Тамарой входит высокий молодой человек в дымчатых очках.

– Ну, все равно, – говорит Тамара и, увидев в кухне Тину, кричит ей: – Привет, Христина Прохоровна. Мама, поздравь нас. Это Виктор Перевощиков. Я тебе, кажется, рассказывала о нем…

– Нет, не помню, – говорю я в большой растерянности. И мне даже нехорошо делается – наверно, от сердца, что ли. – Не могу вспомнить…

– Ну, все равно, все равно, – говорит Тамара. – Познакомьтесь. Это… это, как бы сказать, ну, словом, короче, это мой муж…

– Муж? – уже совсем было растерялась я. – Как же это? Неожиданно…

– Ну все равно. Познакомьтесь, – как бы подталкивает она мужа ко мне. А он улыбается.

– Садитесь, пожалуйста. Очень приятно, – говорю я. А что я еще могла сказать?

А Тина Шалашаева как вышла из кухни, так и застыла у двери, ровно статуя.

– Я сейчас стол накрою. Мы должны это как-то отметить, – говорю я и улыбаюсь, конечно, хотя мне отчего-то хочется заплакать. Но Тамара говорит:

– Потом, потом. Мы сейчас спешим. – И достает из сумочки бумагу: – Ты вот тут распишись, мамуля, что просишь прописать на твоей площади твоего зятя, мужа твоей дочери. Это такая формальность. И мы, может, еще успеем в домоуправление, – смотрит она на свои ручные часики, которые я подарила ей недавно ко дню рождения. – Там, кажется, до семи, в домоуправлении? Хорошо, если б они завтра утром его прописали…

– А пропишут? – только и спросила я.

– А как же это смеют не прописать, – почему-то засмеялась она, – если это мой законный муж и я с ним уже оформлена. Почти, – чуть поправилась она. – Не может же он постоянно ночевать на вокзале…

В то время Тамара уже неплохо укрепилась в этом ансамбле «Голубые петухи». (Их теперь, этих ансамблей, видимо-невидимо развелось повсюду. Поют и пляшут, как перед большой бедой.)

А Виктор, как я потом поняла, только числился где-то, но нигде не работал. Или, лучше сказать, работал на дому, но что делал – понять было невозможно, потому что дверь в одну комнату, самую большую, он запирал наглухо и даже заказал для нее отдельный врезной замок.

Это было тоже совсем неожиданно для меня.

У Тамары собрались подружки для репетиции. Они пляшут, поют. А я на кухне готовлю им какую-то еду – картошки жарю или макароны варю, – не помню уж что. Вдруг звонок в дверь. Входит старичок – слесарь из домоуправления.

– Здравствуй-ка, Антонида, – говорит. – Куда замок-от, слышь-ка, врезать? Некогда мне…

– Какой, – спрашиваю удивленно, – замок?

– Какой, какой, – передразнивает. – Какой твой-от зять велел. Нутряной вот этот. Я за него шесть рублей отдал. И за работу дашь, сколько, слышь-ка, совесть тебе позволяет…

– Тамара, – позвала я.

Тамара вышла из другой комнаты, веселая после репетиции, поздоровалась со старичком и показала на дверь:

– Вот сюда, пожалуйста. Мама, – говорит, – мы так решили с Виктором, чтобы врезать тут замок. Виктору так удобнее. У тебя же иногда часами толкутся твои подруги. А Виктору часто надо сосредоточиться. Ты что, – спрашивает меня Тамара, – чем-то недовольна?

– Нет, – отвечаю я, конечно, с улыбкой, – я всем довольна. Но только непонятно мне, чем он занимается, твой Виктор? Зачем ему такая секретность с замком? Что он такое делает?

– Во всяком случае, не фальшивые деньги, – засмеялась Тамара.

Хотя смешного ничего не было, потому что тут же она сказала, чуть прижавшись ко мне:

– Денег, мамочка, у нас нет. Я знаю, у тебя на книжке есть деньжонки. Дай нам взаймы хотя бы сто рублей. Я скоро рожу. Надо бы кое-что в связи с этим прикупить.

Вот так я стала бабушкой – в сорок лет. Даже полгода до сорока еще недобирала. И радости моей не было границ. Я полюбила внука, может быть, даже больше, чем когда-то Тамару. Я бежала теперь домой с работы просто сломя голову, чтобы поскорее увидеть внука, взять его на руки.

Я хотела, чтобы его назвали Николаем, хотя бы потому, что я сама Антонина Николаевна. Но Виктор придумал ему имя – Максим. Ну Максим так Максим. Какая разница? Мальчик получился красивый – крупный,