Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Но стариковская хмурость вскоре прошла. Начали чокаться. Правда, Гвоздецкий, как важный гость, хотя и замещающий более важных лиц, из-за которых и сделаны эти затраты, не сразу разрешил наполнить ему бокал. Он все рассматривал бутылки, которые протягивал ему Виктор. Наконец он выбрал одну и поставил около своего прибора. «Вот так будет надежнее», – сказал. И затем наливал себе сам, ни с кем не чокаясь и ничего не говоря. Заговорил он, может быть, после третьей или четвертой рюмки. И заговорил каким-то странным болезненным голосом и точно отвечая на чей-то еще не заданный вопрос:

– А что из себя представляет и особенно воображает себе хотя бы тот же Карен Альбертович? Если б я был посмелее и поактивнее, угождал бы начальству, я и сам бы не бегал сейчас на побегушках у этого надутого Карена Альбертовича.

Я представила себе, как этот толстый человек бегает на побегушках.

– Я бы тоже создавал что-нибудь такое, – достал из кармана носовой платок Гвоздецкий и стал тщательно и почему-то брезгливо вытирать лицо и шею, говоря: – Глупость это – стремиться куда-то в эмпиреи. Надо держаться простого, обыкновенного, но верного дела…

– Вот, вот, именно так. Золотые ваши слова, – вдруг поддержал его папаша Виктора, тоже чуть захмелевший. И повернулся к сыну: – А я что тебе говорил, Витек? И с самого детства твоего говорил. Артистов нам хватает. Нам люди нужны, мастера деловые, механики, чтобы это, чтобы подымать производительность. Во что бы то ни стало. А артисты всегда найдутся…

– Но ты, старичок, артистов не задевай, – неожиданно закричал на папашу Виктора Гвоздецкий. – Не знаешь, не задевай. Артисты тоже хлеб даром не едят…

Он стал рассказывать с большими паузами, как тяжело работают киноартисты, даже известные и знаменитые, как им приходится без отдыха и сна буквально перелетать и переезжать со съемки на съемку в разные киностудии, а их еще, может быть, ждут театры, где они постоянно работают.

– А ты как думал? – сощурил он глаза на Виктора. – Вот так пришел и начал. Нет, мыши из ничего не родятся. Во всем есть великий смысл…

– Да знаю я, – махнул рукой Виктор и сбил фужер на пол. – Знаю я все прекрасно. Что я, не бывал на киностудиях и не снимался?

– В массовках? – спросил Гвоздецкий.

– Хотя бы.

– А за фужер кто будет платить? – подошла к столику официантка.

– Я, – сказала я. – Я потом заплачу. Но вы не мешайте пока. Тут идет разговор…

– А что с того, что ты бывал на студиях? – воспламенился Гвоздецкий. – Вы все как бабочки на огонь летите на приманку кино. И вообще на приманку искусства. И вы так думаете…

– Вот это точно. Точные ваши слова, – опять поддержал Гвоздецкого папаша Виктора, не обидевшись на грубый окрик. – Насчет бабочек это вы точно. И кино другой раз получается как отрава…

– Для кого-то отрава, а для кого-то отрада, – неожиданно сострил Гвоздецкий. – И ты пойми, – опять сощурил он глаза на Виктора. – Люди рождаются для этого, а ты…

– А вы-то откуда знаете, кто для чего рождается? – почти взвизгнул Виктор.

– Я-то? Ах ты, щенок, – закричал наш, как говорится, высокий гость. – Да я прошел, чтобы тебе было известно, самый тернистый путь. Я учился в ГИТИСе и в ГИКе. А начинал я еще в Литературном институте. И хотя я, может быть, сейчас немного выпивши…

– А вы действительно выпивши, – вступила в разговор и Тамара, до той минуты молча кусавшая губы. – Вы уже позволяете себе…

В это время подали жаркое, и почти все затихли за столом, занявшись едой. Только Виктор ничего не ел. И Гвоздецкий отодвинул тарелку. А папаша Виктора, казалось, просиял от удовольствия:

– Ах хороша свининка. Ах хороша. В нынешнее-то время у нас, в Алапаевске, ее…

– Не болтай лишнего. Ты уже и так много наболтал. Ешь и молчи. Закусывай, – хотел, может быть, шепотом сказать Виктор, чуть качнувшись к отцу, но сказал громко и так, что как будто очнулся Гвоздецкий.

– Уже отца поучаешь?

– А вам-то какое дело?

– Как это какое? – удивился Гвоздецкий. – Ты же от меня поддержки ждешь. Позвал меня. И вдруг – мне какое дело? Нет, братец, так не пойдет. Не пойдет. Правильно говорил наш покойный профессор, Степан Никитич. Поддерживать, говорил он, надо только таланты, а бездарности и так пробьются. Как сорняки вокруг клубники…

Тамара – вот как сейчас ее вижу – вскочила.

– Да как вы смеете? – закричала. – Кто дал вам право определять? Кто вы такой…

– А вы что, не знаете, кого пригласили? – произнес, как трезвый, Гвоздецкий. – Я всего-навсего только заместитель директора. Но вы думаете, я сам не мечтал когда-то сыграть Чацкого или еще кого-то? Но моя мама так и умерла в Туле, так и не…

И толстый, казавшийся грузным Гвоздецкий неожиданно заплакал. И не очень понятно отчего. Правда, бутылка, стоявшая рядом с его тарелкой, была уже пустая.

Мохнатые молодые люди, пришедшие с Гвоздецким, Эдик и Мика, все время усердно кушавшие и молчавшие, захохотали. И Эдик, кивнув на Гвоздецкого, сказал:

– Это уже не первый раз с ним такое. Как перейдет за шестую рюмку, так всегда плачет…

– А вы-то чему обрадовались, волосатики? – поднял голову и заморгал Гвоздецкий, будто впервые заметил своих спутников. – Вы-то какую роль тут играете? Вы посмотрите, – как бы обратился он ко всем, – в Европе уже почти что кончилась мода на волосатиков, а у нас… – И он опять уронил голову, продолжая плакать.

А заплакать-то полагалось бы, наверно, нам, кто устроил этот вечер. И Виктор с Тамарой могли бы, наверно, сильнее расстроиться. Но Тамара по-прежнему покусывала губы, высокомерно поглядывая на всех. А Виктор кривил рот, как бы улыбался.

Пьяненький его папаша подошел к всхлипывающему Гвоздецкому и стал что-то шептать ему в ухо. Потом вытер ему лицо бумажной салфеткой, лежавшей на столе, и сказал:

– Я, дорогуша, как раз уважаю вашего брата-артиста. А как же? Вы тоже создаете нам что-то такое. Но разве мы не понимаем? Давайте лучше выпьем с вами за наше всеобщее, так сказать…

– Папаша, не унижайтесь. И не лезьте не в свои дела, – взял Виктор папу за руку и повел из зала. Но отец остановился:

– Тут надо же еще за что-то рассчитаться…

«Золотой старик», – подумала я. Но Виктор наговорил ему в тот вечер столько дерзостей, что отец уже за полночь ушел ночевать к каким-то своим знакомым. А утром ему надо