Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Очень странно было, что никто как будто ничему не удивлялся.

– Гвоздецкий, Гвоздецкий, – даже я часто слышала от Тамары или, вернее, из разговоров Тамары с Виктором: «Гвоздецкий бы сделал…», «Гвоздецкий бы разрешил…», «Гвоздецкого бы попросить…», «Гвоздецкому это ничего не стоит». Но я никогда не думала, что Гвоздецкий такой простой или простоватый, что ли. И такой чувствительный на слезу…

– Да ну его к дьяволу. Забудь его, – сказала Тамара, когда я утром попробовала заговорить с ней о нем и о том вечере, который поначалу мне лично показался неплохим, интересным.

Утром, собираясь на работу, я часто смотрела, как Виктор ест яичницу (это главная его еда) и читает какой-нибудь журнал или книгу. Ему обязательно надо что-нибудь такое читать, когда он ест, чтобы занять или отвлечь свои мысли, как считает Тамара. И она подражает ему: тоже берет книжку, когда ест, но это чтобы не разговаривать со мной.

И вот утром, после того вечера в ресторане на поплавке, будто черт меня дернул пошутить:

– Человек, – говорю, – и зверь, и пташка – все берутся за дела. С ношей тащится букашка. За медком летит пчела… А почему? Потому, – говорю, – что всем есть-пить надо. И каждый тащит хоть какую-нибудь ношу. Хоть человек, хоть букашка…

Как Виктор бросит газету, как отодвинет сковородку с яичницей, как закричит:

– Мне надоели эти ваши вечные дурацкие намеки. Мойте ваши колбы и горшки, но не лезьте в мою душу. Я хочу иметь хоть какой-нибудь, хоть самый маленький покой в своем доме.

Ну, я не стала вспоминать, чей это дом. Просто пошла на работу.

А на следующее утро Тамара мне говорит:

– Почему бы вам, мама, не поехать пожить хоть некоторое время у тети Клавы. Ведь все это кончится нехорошо. Ведь Виктор теперь просто кипит против вас. Ведь он может уйти и бросить меня. Неужели вы хотите, чтобы мои дети остались без отца, как я осталась по вашей милости?

И при этих словах Тамара округляет глаза почти точно, как это получалось у Виктора, у ее неизвестного отца, когда он чему-нибудь удивлялся или возмущался чем-нибудь. Последний раз, мне помнится, он сделал такие глаза, когда узнал, что я беременна.

– А я при чем? – спросил он тогда и даже чуть выкатил свои красивые голубые глаза.

– Ну, как же при чем, Витусик? – сказала я. – Я же только с тобой, Витусик…

– Витусик, Витусик, – передразнил он. – Откуда я знаю, с кем ты еще, кроме меня, гуляла. У вас тут в женское общежитие много всякого народа приходит.

При этих словах я растерялась, почти точно как после слов Тамары:

– Думай, мамуля, скорее, как тебе быть. Хочешь, я сама поговорю с тетей Клавой, если тебе неудобно? Может, она тебя приютит. Конечно, будешь к нам приходить…

Тамаре я ничего не ответила. Не нашлась что ответить. Хорошенькое дело – поехать к тете Клаве. Да с какой стати? У нее одна комната и молодой муж. И она мне ничем не обязана.

На следующий день я задержалась на работе, все время раздумывая, что мне делать, или, как сказала Тамара, как мне быть. Наконец я спросила заведующего хозяйством, не могу ли я остаться в институте переночевать, так как у нас в квартире начался, мол, большой ремонт. Неудобно же сказать, что дочь родная почти что гонит меня из моего дома.

– Пожалуйста, – сказал заведующий, – ночуй сколько хочешь. Только не в кабинетах, а где-нибудь в лаборатории или в подсобках.

Первая ночь в обезлюдевшем институте мне показалась страшной. Крысы, которых днем почти не слышно, как они живут в закрытых клетках, в ночи ужас – шумят, будто переговариваются или переругиваются перед дракой, а может, уже дерутся, потому что клетки скрипят.

Человек, однако, ко всему привыкает. На вторую ночь я уже не боялась и не беспокоилась. Только думала, неужели Тамару не встревожило, что ее мать не вернулась с работы?

Может, она решила, что я все-таки поехала к тете Клаве, то есть к старшей моей сестре?

А как там внуки? Все-таки со мной, наверно, им было не то что лучше, но веселее.

Часто я сама отводила их в садик и сама забирала перед вечером. И после ужина перед сном читала им сказки. Или делала вид, что читаю, а рассказывала от себя, что слышала в своем деревенском детстве.

Неужели без меня Тамаре и Виктору будет спокойнее, чем при мне?

Прошло, однако, дней восемь, но никто из родных меня не хватился. Неужели никому я не нужна?

Лежу так ночью в подсобке, не спится, раздумываю о своей жизни. И вдруг слышу, как стонет в виварии большая обезьяна. Прямо по-человечьи тяжко стонет и раскачивает прутья клетки. То есть так надо понять, что зовет к себе, требует внимания. А молоденькая лаборантка или ассистент спит. Ну я встала, подошла к обезьяне. Ее зовут Алла. Оказывается, она уже одна сидит в клетке, без детеныша. Его, должно быть, перевели в другое помещение – для опытов. Нетрудно понять, что из-за этого она и стонет. Тоскует, значит, как матери положено тосковать. И, вы знаете, смешно, разговорились мы с ней. То есть я ей говорила, успокаивая ее. А она смотрела на меня полными слез глазами и, казалось, понимала все, что я говорю. А говорила я ей вроде глупости. Это, мол, еще хорошо, спасибо скажи, Аллочка, что у тебя зятя нет. Это ведь давно было говорено, что зять любит взять, а теща, как роща: хоть руби ее, если некому заступиться.

И от разговора подобного вдруг я чувствовала: смягчается не только моя душа, но и обезьянья. Все-таки живые существа не то чтобы должны полностью понимать друг друга, но все-таки как-то сочувствовать друг другу. Только так. А иначе – ужас.

…Очень жаркое лето уже подходило к концу, когда однажды в полдень в нашем институте появилась Галя Тустакова.

– Ты чего тут делаешь? – будто удивилась она. И больше ни о чем не спросила. Даже не расслышала, может быть, что я ей ответила. Прошла прямо к директору.

А потом все-таки разыскала меня, хотя я выходила во двор, выносила в мусорные баки опилки из-под морских свинок.

Тут во дворе она мне быстро рассказала, что работает сейчас где-то старшим методистом, а муж ее – в Академии наук. Я только спросила:

– Он что – ученый?

– Да ну, – отмахнулась почему-то сердито Галя. – Но, в общем-то, он не хуже другого ученого. А может, и получше. Словом, у