Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Я опять надела свитерок, – к вечеру тем более стало свежо – и собралась было уходить. Но он сказал с приятной своей улыбкой:

– Что это вдруг? Ни о чем еще не договорились, и вы уже хвост елкой… Ведь мы же были не один день в переписке. И сейчас вот так, на ночь глядя, поедете? Да и вон дождь собирается. А я вас даже проводить в этот момент не могу… Или вас, может быть, расстроили мои показатели? Разве я вам не писал, что я об одной ноге?

– Об этом вы, конечно, не писали. Но это и не имеет большого значения.

– Но что же, в таком случае, имеет?

– Душа, – сказала я.

Даже сейчас не могу понять, почему я тогда так дерзко сказала.

– А что же, вы считаете, что у меня души нет?

Тут я растерялась. Действительно, как на это ответить? И для чего я завела этот ненужный разговор.

– Видите ли… – сказала я.

И больше ничего не успела сказать.

Ударил гром, – да такой страшный, раскатистый, что, казалось, задрожал домик. И засверкала, рассекая небо, молния.

– Ах, хорошо, – схватил костыль Ефим Емельянович, когда застучал, загремел дождь по крыльцу, по железной крыше, по стеклам окон. – Ах, благодать какая. Давно его ждали. Ведь сухость вокруг невозможная. – И как заплясал с костылем. – Ну, теперь вы, Тонечка, у меня в плену. Дождик-то, глядите, с пузырями. Стало быть, минимум на всю ночь. Куда же вы денетесь? Нет, нет и нет. Вы – в плену.

Тут я сильно удивилась и даже испугалась, как он вскочил на очень высокую табуретку, стоявшую у стены. И, стоя на одной ноге, не опираясь на костыль, стал вынимать из антресолей раскладушку. Ну, думаю, грохнется сейчас – и конец ему. А что я буду тогда с ним делать? Ведь может разбиться насмерть.

– Да зачем? – говорю, уже догадавшись, что он хлопочет для меня. – Я все равно уйду.

– Нет, попалась, птичка, стой. Не уйдешь из сети. Не расстанемся с тобой ни за что на свете.

Вот так стоит он на одной ноге на табуретке с раскладушкой в руках, прислонив ее слегка к стене и почти что поет:

– Нет, не пустим, птичка, нет. Оставайся с нами. Мы дадим тебе конфет, чаю с сухарями.

Пришлось мне переночевать. Он улегся на раскладушке, а меня устроил на кровати в другой комнате, объяснив, что после выпивки он ночью иногда всхрапывает. А это, говорил, для первого знакомства может создать нежелательное впечатление.

И все это говорил с улыбкой.

А дождик стучал, гремел, хлюпал.

– Это он для нашего огорода старается, вон как хорошо поливает, – радовался Ефим Емельянович, глядя в окно на дождик. – У меня как раз сейчас с водопроводом затруднение. Все не могу наладить трубу. Главное – некогда. И ведь всю жизнь будет некогда. И может, это хорошо…

Утром он проснулся раньше меня, сварил картошку, опять нарезал сала, поставил большую тарелку то ли творогу, то ли сыра, вскипятил чайник, заварил чай. И в домике запахло крепким душистым чаем.

– Это особый чаек – семейный, с разными целительными травами. Я их сам собираю. А вас, Тонечка, вечером вчера разговор мой, я заметил, утомил, расстроил. Вы подумали, что у меня не только ноги нет, но, вот именно, и душа отсутствует. Ведь так, верно, вы подумали? – будто ввинчивал он в меня свой взгляд. – А душа у меня как раз имеется. А если б не было ее, мне давно бы надобно было убраться – помереть. Ведь человек помирает отнюдь не тогда, когда отказывает сердце, а когда затухает душа. Другой раз ноги еще идут, а человек уже почти что помер, потому что потухла в нем душа и прекратилось желание.

Тут я насмелилась его спросить насчет надписи, наколотой у него на груди:

– В каком смысле это надо понимать – «не жди удачи»?

– Ох, какая вы глазастая, Тонечка, – засмеялся он. И тотчас же стал вроде печальный. – Это в моих молодых годах в тюрьме накололи…

И замолчал. И мне стало как-то неловко. Но все-таки не без робости я спросила:

– Неужели вы и в тюрьме побывали, Ефим Емельянович?

– А где ж я только не был, спросите меня, Тонечка, – вдруг опять отчего-то засмеялся он. – Я и в цирке толкался. И на флоте служил. И в тюрьме два раза отбыл. Что ж тут хитрого? Правда, потом признали, что ошибочно я приглашен был два раза в тюремные замки… А на эту проклятую войну меня по слабости здоровья из буровых мастеров только в пехоту взяли. На флот я уже не годился, хотя все еще был о двух ногах…

И опять он замолчал, мешая ложечкой в стакане.

– Но вы мне все-таки не объяснили, Ефим Емельянович, как эту надпись-то на вашей груди надо понимать? «Не жди удачи». Значит, что же, выходит, не надейся?

– Нет, не так, – улыбнулся он. – Вот я сказал: вы глазастая, но, оказывается, преждевременно вас похвалил. Вы глазастая, но не очень. Ведь дальше-то наколото – «лови ее». То есть удачу. Не ленись, стало быть, не отдыхай – лови. Вот я всю жизнь ее и ловлю. С молодых лет и до сей поры. И, бывало, мне казалось, вот уж, будто ухватил я ее, ан нет… Она выскользнула, удача-то. У нее хвост слишком скользкий-склизкий. А я ее все равно ловил и ловлю. И, может, у самого борта могилы – поймаю.

Встал из-за стола легче, чем вчера – уже не опираясь о стол. И казенная нога его не скрипнула и не лязгнула. Если не приглядываться, так, пожалуй, и не заметишь, что он на казенной ноге.

А я и не приглядывалась. Я смотрела на его лицо, на глаза, вдруг вспыхнувшие то ли злобой, то ли радостью.

– Вы, Тонечка, может быть, думаете: вот человечек толкует об удаче, а сам живет возле свалки. И находится при одной живой ноге. И тем более – в преклонных годах, когда эта, как говорил наш капитан, Мадам с косой уже бродит вокруг него и только подгадывает момент, чтобы скосить головушку ему. Ведь так вы думаете? Сознайтесь…

– Да что вы, господь с вами, Ефим Емельяныч! С чего вы взяли? Ничего-то я такого не думаю, – смутилась я, хотя будто бы и не было причины для смущения.

– Вот это правильно вы выговариваете – Ефим Емельяныч. Вот именно, – опять