Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

чему-то обрадовался он. – Ведь вокруг меня не только Мадам с косой бродит, а еще много других дам, несмотря что я живу на свалке. И свалка тут ни при чем. Ее скоро уберут. Уже есть решение. Тут садик будет, сквер. И огороды. А женщины, то есть дамы, почему на меня и сейчас внимание обращают? Потому что, если муж умирает, про жену говорят – вдова, а если жена умерла, муж считается все равно жених. И женщины поэтому разные вокруг меня ходят. Ведь женщины – такая нация, они кого хочешь во что угодно вовлекут. А я все-таки, как говорил вам, ловлю удачу. И на двух ногах ловил. И на одной ловлю. И мне нужна подруга жизни не хуже той, что у меня была. Умерла она в позапрошлом году в московской больнице от невнимания медицинского персонала. А у нас еще было двое детей – Котя и Стасик. Но обоих сожрала война, а меня вот только покалечила. И остался я один, как вы заметили, возле свалки, инвалид. Но женщины, несмотря ни на что, атакуют меня как я не знаю кто…

Тут я сама вскипела:

– Да вы что, – говорю, – думаете, Ефим Емельяныч, что и я вроде того что тоже, как бы сказать, набиваюсь…

Правда, всех этих слов мне полностью выговорить не удалось. Он перебил меня с улыбкой, говоря:

– Вы погодите, не горячитесь. Вы послушайте сперва, что я скажу…

– Но я не понимаю, как вы можете, – уже обиделась было я. – И вообще не понимаю…

– Тем более надо послушать, – потрогал он меня за руку.

А рука у него сильная, крепкая. Нет, еще не старик он.

– Я, правда, слышала, что вы странный человек, Ефим Емельяныч, – уже не могла успокоиться я.

А он опять как бы обрадовался:

– Вот и сейчас правильно вы сказали, именно – Ефим Емельяныч. Запомнили твердо и так вот держитесь. А то вот недавно какой случай был. Прибилась ко мне одна женщина, на взгляд симпатичная и в еще небольших годах, лет этак сорок – сорок два. Но только она выпила со мной четвертинку и сразу, с ходу, начала меня называть «Фимой», как будто я кошка или собака. А потом говорит: «Позволь, Фима, я закурю». – «Нет, – подумал я, – у нас с тобой дело не пойдет, шалава. А мне надо, чтобы дело шло, чтобы она, жена моя, ловила со мной удачу хотя бы до часа моей смерти. И чтобы она понимала, что к чему».

Прошелся по квартире, распахнул все окна, вышел на крыльцо.

– Вот глядите, Тонечка, какое солнышко опять вышло. Красота!

И сказал это так, будто и солнышко его собственное, будто он сам придумал его и только здесь оно сияет первозданно для всеобщего удовольствия.

– Ведь я отчего за эту мою хибарку держусь? – будто спросил меня. – Да оттого, что здесь я сам как бы на своем месте. У меня тут и садик, и огород. И – гараж.

– Гараж? – невольно переспросила я.

– А как же? У меня в нем машина. – И засмеялся. – Вы не обращайте внимания на мою ногу. У меня машина, дареная от властей, с ручным управлением.

В этот момент кто-то завозился в дощатом сарайчике недалеко от крыльца, рядом с уборной, выкрашенной в две краски, – черную и малиновую.

– А тут у меня козочка Феня, – показал Ефим Емельянович на сарайчик. – Вы творожок сейчас кушали. Это от нее, от Фени. У нее и дочка есть – Верочка.

За домиком я увидела маленький садик и крошечный огород.

– Швейцария, – засмеялся Ефим Емельянович. – Недавно доктор знакомый, тоже инвалид, ко мне приезжал. Это он сказал. У тебя, говорит, Ефим, тут полная Швейцария. В небольшом масштабе. А это вот мой гараж…

Гараж показался мне похожим на огромный железный ящик темно-малинового цвета.

– Это флотский сурик, – объяснил Ефим Емельянович. – Такая замечательная краска. Я ею и низ машины прокрасил. Только трудно ее доставать…

И вроде пустяк – разговор о краске, но я как-то по-особенному почувствовала себя, будто он сообщил мне о чем-то, о чем сообщают далеко не всем. Такой у него был тон.

У гаража, вровень с ним, стояли два столба, а между ними на большой высоте водопроводная, что ли, труба. И раньше чем я спросила, зачем это, Ефим Емельянович вдруг подпрыгнул и ухватился за эту трубу.

Если б кто-нибудь мне сказал, что человек, которого я видела вчера в этом домике, – страшный, старый, об одной ноге – может вот такое выделывать на трапеции, я бы никогда не поверила.

– Я ж вам говорил, что я еще в детские годы в цирке толкался, когда беспризорником был, – весело стал рассказывать.

А глаза блестели, дышал тяжело, даже тяжко, – и прихватывал себя за грудь, будто хотел утишить сердце.

Мы присели тут же, у гаража, на скамеечку.

Все маленькое здесь, не новое, но какое-то аккуратненькое, даже, кажется, свежевыкрашенное.

– Еще, словом, в детские годы, – рассказывал, – пристал я к одной цирковой труппе. Смерть как мне хотелось стать циркачом. Ездил я с этой труппой по городам. Чистил конюшни у цирковых лошадей. Делал все, что велели. Потом стали подучивать меня на акробата. И я уже стал кое-что кумекать в этом деле. Даже, можете поверить мне, Тонечка, к четырнадцати годам я уже много что умел. В Ленинграде в цирке меня выпускали с хорошими мастерами. Но в тот год приехали на гастроли, кажется, австрийцы. Посмотрел я на ихних акробатов и – шабаш. Как рукой сняло. Нет, подумал я, это не для меня. До такой высоты, как они, я подняться наверняка не смогу, а толкаться тут на подхвате мне дальше самолюбие не позволит. Нет и нет, подумал я, надо, видно, искать свой хлеб где-то в другом месте. И я в одночасье ушел из цирка. Навсегда. И не жалею. Ни капельки.

«Ох, какой ты самолюбивый. Трудно мне будет с тобой», – подумала я тогда, уже готовая было остаться здесь, если, конечно, он сделает мне предложение. Ведь он же еще не сделал предложение. Но я уже как будто начала привыкать к нему.

И в то же время я вдруг остро заскучала о внуках, о Тамаре и даже о Викторе.

Тут, на скамеечке у гаража, я нечаянно принялась рассказывать Ефиму Емельяновичу и про свою жизнь, про свою родню – в ответ на его рассказы. И про то, как Виктор дома сидит и мечтает сыграть какого-то Улялаева, и о том, как Еремеев к нам приезжал и как мы