Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

Тут я вспомнила, как сказала Галя Тустакова о Ефиме Емельяновиче и даже повторила, что он занятный. Только, мол, надо в него вглядеться. «Ну, что ж, вглядимся», – подумала я.

Погостила я у него субботу и часть воскресенья. Потом сказала:

– Ведь завтра мне на работу. Мне к семи утра.

– Ну, – говорит, – я вас отвезу на машине. Мне самому завтра надо быть в Москве. Я обещал академику Силанскому посмотреть его старинные шкафы. И для нашего здешнего музея кое-что надо достать…

– Но я, – говорю, – забыла у дочери кое-какие вещички, без которых я не могу появиться на работе.

– Так в чем дело? Давайте еще сегодня прокатимся в Москву. Это же мигом, на автомобиле, – он вынул из кармана ключи, должно быть, от машины, и покрутил их на цепочке вокруг пальца.

Посадил он меня в крошечном своем автомобиле рядом с собой, и тут я хватилась: узелок мой остался у него в кухне.

– А зачем он вам сейчас? – сказал Ефим Емельянович. – Мы ж вернемся с вами сегодня сюда. Вы забирайте от дочери и другие, какие есть, ваши вещи.

Мне показалось все это очень странным. Все было в самом деле как во сне. Ни о чем не договорились. Он не сделал мне еще, как говорится, предложение. А я уже отправилась забирать от дочери свои вещи.

Только когда мы выехали на шоссе, он мне сказал:

– Конечно, не сразу, Тонечка, а только постепенно вы полюбите меня. А нам и не надо сразу. Куда нам спешить? А я вас, кажется, уже… Ну, не то чтобы вот именно сию минуту полюбил, но, мне думается, мы столкуемся. Поживите у меня, приглядитесь. Не понравится вам, я вас в любое время обратно отвезу, куда вы пожелаете и прикажете. А сейчас-то вы как себя чувствуете?

– Хорошо, – сказала я. А хотела сказать – замечательно.

– Ну, тогда давайте не тянуть резину, – сказал он. – Давайте вот именно в ближайшее время зарегистрируемся. Я все решаю сразу в своей жизни.

Где-то я давно читала в газете упрек молодым, которые вот так, с бухты-барахты, вступают в брак, а потом сожалеют и разводятся. И мы сейчас, может быть, тоже поступали как бы с бухты-барахты. Но меня обуяла радость, и мне ни о чем больше не хотелось думать. Ведь я впервые на сорок шестом году жизни выходила замуж.

Мой жених сидел за баранкой. Я смотрела сбоку на него. Всю дорогу, кажется, я смотрела только на него.

В черном костюме и в белой рубашке с отложным воротником он казался мне в то прекрасное воскресенье чуть ли не самым красивым из всех мужчин, каких встречала я.

К Тамаре я поднялась одна. Ефим Емельянович остался в машине. Да и не просто ему было влезать на пятый этаж без лифта.

– Где же ты пропадаешь, бабушка прекрасная? – встретила меня Тамара.

Я, конечно, прошла сперва к внукам, перецеловала их. Всплакнула. А как же? Тут есть и моя кровь. И разъезжаться – это, наверно, всегда нелегко.

Потом я вынула из шкафа свое зимнее пальто. А день был опять жаркий, даже душный.

– Ты куда это? – удивилась Тамара.

– Уезжаю.

– Надолго ли? – усмехнулась она.

– Может быть, навсегда, – сказала я. И стала укладывать вместе с пальтишком три своих выходных платья.

– Как же ты потащишь такой узел?

– У меня машина.

– Машина? – еще больше удивилась Тамара. – Откуда? Чья?

– Моего мужа, – вдруг насмелилась я. И потом уже твердо сказала: – Я, Тамара, кажется, выхожу замуж.

– Виктор, – закричала Тамара как-то растерянно и, может быть, все-таки с некоторой насмешкой: – Виктор, выйди. Иди сюда. Мама уезжает. Выходит замуж.

Виктор вышел, поздоровался, кивнул на мой узел:

– Что это вы?

– Ты бы хоть с мужем или с женихом своим познакомила, – усмехнулась как-то жалко Тамара. – Он где?

– Он в машине.

– Он что, шофер, что ли? – еще спросила Тамара. – Пусть хоть зайдет.

И тут мне стало почему-то неловко. Словом, не хотела я сказать Тамаре и Виктору, что Ефиму Емельяновичу трудно зайти.

– В следующий раз, – сказала я. – В следующий раз он зайдет. И вы, я надеюсь, приедете к нам. У нас там очень хорошо. И я хочу, чтобы внуки потом приехали. Все-таки на свежем воздухе.

– А где это? – стала допытываться Тамара. Но я сделала вид, что не слышу, принялась завязывать узел.

– Давайте я вам помогу, – поднял узел Виктор.

– …Виктор ваш мне понравился, – сказал Ефим Емельянович, когда мы опять выехали на шоссе. – Красивый и, видать, сильный малый. Если он не пьет, как вы говорите, много читает, может, знания копит и потом себя окажет. Всякое может быть…

– Жалко только, что он никого не слушает, не хочет слушать, – сказала я. – Даже отца родного как бы не очень признает. А отец, по-моему, неглупый старик.

– Все мы будто неглупые – и старые, и молодые, – точно с усмешкой отозвался Ефим Емельянович. – И у всех на все случаи свои права. Но старики, на мой взгляд, права свои немножечко превышают. У них разгорается особая страсть, что ли, обязательно – надо или не надо – поучать молодых. И вы знаете, Тонечка, я уже давно пригляделся: чем глупее старики, чем бестолковее прожили свою собственную жизнь, тем горячее серчают на молодых и пробиваются к ним в учителя. А жизнь идет и все ломает, переламывает по-своему. Хорошая, Тонечка, вещь – жизнь.

И он вдруг впервые обнял меня правой рукой, придерживая левой баранку.

– А я живу и радуюсь, что я еще живу, – сказал он, снова положив обе руки на баранку. – И никого ни осуждать, ни поучать мне не хочется. И не хочется думать, что мое время тоже уже прошло…

Он вдруг замолчал. А молчит он всякий раз, я это уже заметила, как бы сердито, и лицо его в такие моменты искажает мука.

Все-таки я попыталась его снова разговорить, спросила, что он думает о Гале Тустаковой, о Галине Борисовне, и ее муже?

– Неохота мне о ней думать. И зачем? – повернул он ко мне действительно сердитое лицо. – Пусть о ней думает тот, кому больше надо…

Тогда я, даже чуть преувеличив, рассказала, как она относится к нему – с каким увлечением и интересом.

– А мне все это безразлично, – опять отчего-то повеселел он. – Я никогда и раньше не относился к людям в зависимости от того, как они ко мне относятся. Это только очень слабые люди так приноравливаются: ты меня похвали, я тебя похвалю, ты